Бастьен отстранил Окассена и сам снял петлю, врезавшуюся в нежную шею.

— Не мешай, кузен! — быстро сказал он Окассену. — Ей надо воздуха в лёгкие вдуть... я умею, меня отец учил.

Разжав кинжалом зубы Николетт, глубоко впившиеся в язык, Бастьен принялся вдувать ей в рот воздух. Окассен наблюдал, не мигая. Наконец, Николетт задышала сама. Со стоном поднесла руку к горлу. А потом увидела над собой лицо Бастьена и содрогнулась. Слёзы хлынули по её щекам, синим от удушья. Она молчала и плакала, стуча зубами.

— Отойди, — сказал Окассен. — Я её укрою.

Он укутал Николетт одеялом, а руки стал отогревать собственными ладонями. Отвернув от него лицо, Николетт хрипло рыдала.

— Господи, дочка, что ты натворила, — тоже со слезами сказала мадам Бланка. — Душу свою сгубила бы, в аду горела бы веки вечные. Всю жизнь теперь этот грех отмаливать...

Николетт ничего не ответила. Закрыла глаза и заплакала так горестно, что сердце у Бастьена заныло от боли.

— Зачем ты приневолил её? — тихо спросил он. — Посмотри, что из этого вышло! Сладко тебе видеть, как она мучается?

Окассен положил голову Николетт себе на колени, гладил её по волосам, целовал.

— Она больше не сделает этого. Не я виноват, а ты, кузен. Соблазнил девчонку, задурил ей голову...

— Дай мне поговорить с ней наедине, Окассен, — попросил Бастьен.

— Нет, — резко ответил Окассен. — Не о чем тебе с ней больше разговаривать!

Николетт уже не плакала. Ей было всё равно, чьи руки её гладили. Ужас смерти отступил, осталась только боль в горле, пораненном верёвкой. Урсула принесла отвар из успокоительных трав, села на край кровати и напоила Николетт, как ребёнка. Вскоре та заснула. Окассен оставил с ней Урсулу и позвал Бастьена вниз.

— Уезжай отсюда, кузен. Видишь, что она из-за тебя творит. Не хочешь же ты погубить её!

Как ни странно, но страшный поступок Николетт не расстроил Окассена, а словно придал ему уверенности в себе. Он был хмурый, но держался спокойно.

— Неужели ты не понимаешь? — с горечью спросил Бастьен. — Ведь она не по доброй воле за тебя вышла! Зачем ты её заставил? Ты же знал, что она любит меня!

Окассен молчал. Мрачно косился в угол, грыз губы. Бастьен махнул рукой и вышел из дома. Отправился к дяде, в Суэз.

Барон с полным сочувствие отнёсся к Бастьену. Велел подать лучшего вина, сам пил больше племянника и ругательски ругал Окассена.

— Чёрт дурной! Из-за него все соседи на меня косо смотрят. Опозорил наш род, и главное — чего ради? Девица даже не любит его. Крестьяне говорят, что она ревёт целыми днями. Да хоть бы спросил согласия графа, объявил в церкви, как у добрых христиан принято...

Бастьен крепко напился, но даже сквозь хмельную одурь слушал советы дяди.

— Съезди в Орлеан, — говорил Ролан. — Там есть такой человечек по имени Рамонтен, нотариус. Он самые хитрые сделки устраивает, самые сложные тяжбы распутывает. Наверняка, Рамонтен найдёт способ, как добиться развода.

— Развод? — изумлённо спросил Бастьен. — Да разве это возможно? Я никогда о таком не слышал.

— Бывает! — уверенно заявил барон. — Даже короли и императоры иногда разводятся. Главное — найти подходящую причину. Например, если брак заключён незаконно. Или супружеская неверность.

Бастьен вздохнул. Кажется, ни одной причины не было, но ведь для того и существуют сутяги-адвокаты и нотариусы, чтобы искать лазейки в законах. На другой день он встал чуть свет и, даже не дождавшись завтрака, отправился в Орлеан.

Нотариусу Рамонтену было чуть за тридцать, и рожа у него была самая что ни на есть хитрейшая. Длинные сальные волосы спадали на белый воротник, за ухом торчало перо, на шее блестела толстая серебряная цепь. Он невозмутимо выслушал Бастьена, а потом вынул перо из-за уха и принялся задумчиво грызть его.

— Трудненькое дело, мессир де Суэз. Даже мне не изловчиться, когда дело касается церковных правил.

— Но дядя сказал мне, что вы устраивали разводы, — растерянно произнёс Бастьен.

Рамонтен засмеялся и, качнувшись на стуле, закинул свои длинные ноги на стол.

— Всего один развод. Муж был сумасшедший, а у жены имелся друг сердца. Так знаете, что они сделали? Семь раз жена и её любовник изводили сумасшедшего так, что он хватал топор и гонялся за людьми. А потом она сама изрезала себе плечо и руку, чтобы доказать, что безумие мужа угрожает её жизни. Они, сударь мой, ездили за решением в Рим, к самому папе... Ваш соперник, случаем, не сумасшедший?

— Нет, — ответил Бастьен. — Обычный.