— Почему? — удивлённо спросил Окассен.

— Может быть, это тоже не для ушей мадам, — понизив голос, ответил Рамонтен. — Но говорят, что брат короля и его жена — любовники.

— Вот гадость-то! — с омерзением воскликнул Окассен. — Тебе, действительно, не стоит слушать такое, Николетт!

— Я слышала, наша королева — страшная распутница, — сказала Урсула. — У неё куча любовников, не только брат короля.

— Откуда ты могла это слышать? — сердито спросил Окассен.

— Бродячий разносчик заходил в деревню, рассказывал, — пожав плечами, ответила Урсула.

— А ты только и горазда слушать всякие пакости, а потом переносить их в мой дом! — злобно проворчал Окассен. — Как говорят — грязная бочка воняет селёдкой!

И тут Николетт положила ладошку на его руку, и он мгновенно смолк. Даже выражение лица сменилось со злобного на смущённое и как будто слегка виноватое. Рамонтен подметил это и сказал сам себе: «Любопытно. Очень даже любопытно».

— Отчего же на короля напала эта странная хворь? — спросила Николетт.

— Говорят, он сильно испугался на охоте, когда озверевший олень побежал прямо на него, — ответил Рамонтен. — Но есть и другие толки — мол, королева подливает мужу в питьё ядовитое зелье, приготовленное из спорыньи.

Женщины снова перекрестились испуганно. Окассен бросил быстрый взгляд на Урсулу и снова обнял Николетт за талию. Рамонтен мог бы поклясться, выглядело это точь-в-точь как жест ребёнка, от страха прижимающегося к матери.

Чуть позже птицелов, а точнее, Рамонтен, отправился в церковь. Он сказала аббату, что ему нужно посмотреть приходские книги, так как он ищет свои корни, происходящие из этой деревни. Внимательно прочёл все списки рождений и браков, пока не отыскал предков Николетт по матери. Ни одного дворянина в роду, что, впрочем, неудивительно — откуда они у крестьянской девушки. Об отце Николетт нашлась только краткая запись — Лоранс Тюржи, сын Жана-Лоранса Тюржи, конюшего графа де Бребан из Гиени и девицы Катрин, урождённой де Мальсер.

— Ага! Де Мальсер! — пробормотал Рамонтен. — Значит, были-таки дворянские предки! Надо ехать в Гиень.

С чувством выполненного долга он отправился назад, в имение Витри, где как раз подавали ужин. Снова развлекал хозяев разными байками, ел мало, пил ещё меньше, только наблюдал и мотал себе на ус.

— Николетт, — сказал Окассен, когда покончили со сладким пирогом, —иди стели, глаза уже слипаются.

Она послушно взяла светильник и пошла наверх. Взбила на кровати солому и тюфяк, постелила чистые простыни. Когда пришёл Окассен, она сняла с него домашние сапожки из мягкой кожи, потом стала раздеваться сама.

— Ты запер дверь?

— Да, и ставни тоже.

Она расчесала волосы, принялась заплетать их на ночь в косы. Окассен прочитал молитву, потом подошёл сзади и обнял Николетт за талию.

— Идём скорее, не могу больше ждать.

— Ты же спать хотел, — тихо сказала она.

Он засмеялся и повлёк её к кровати, не дав доплести вторую косу. Повалил на спину и, даже не поцеловав, сразу вломился внутрь — так вышибают тараном ворота в осаждённом замке, тремя сильными ударами. Николетт стиснула зубы от боли. Слава Богу, что в спальне темно, и он не видит моего лица, думала она. Потом, тяжело дыша, он лёг рядом и расслабленно поцеловал её в шею.

— Мне кажется, я и дня не смог бы прожить без тебя, — сказал он.

« Я тоже раньше думала, что не смогу жить без Бастьена, — подумала Николетт. — А вот живу зачем-то».

— Как ты думаешь, почему люди сходят с ума? — вдруг спросил Окассен.

— Право, не знаю, — растерянно ответила она. — Может, от горя или тоски...

— А от испуга? — спросил он. — Наш король сошёл с ума от испуга, ты же слышала, что рассказывал птицелов.

— Да, наверное, от испуга тоже бывает. Или от травмы головы.

Окассен сел, опираясь на спинку кровати и заговорил задумчиво, как будто сам с собой:

— Знаешь, Николетт, мне иногда тоже очень страшно бывает. Темноты боюсь до смерти, особенно, когда никого рядом нет. А ведь совсем не боишься темноты, да?

— А что её бояться? — спокойно отозвалась она. — Ну, в лесу ночью, наверное, страшновато, там дикие звери. Но дома-то ничего опасного нет.

— Да мало ли что, — серьёзно ответил он. — Дом у нас старый. В таких часто водятся призраки и домовые. А ещё я не доверяю Урсуле. Глаз у неё дурной, не зря крестьяне говорят, что она — ведьма.

— О, боже, Окассен! Не выдумывай глупостей. Перекрестись, и спи.

Но он всё сидел и бормотал себе под нос всякую чушь, поэтому Николетт обняла его и притянула к себе под одеяло.

— Ложись, мой братец милый, — прошептала она, как делала это в детстве, когда он капризничал и отказывался спать. — Хочешь, я тебе сказку расскажу?

— Да, — тотчас согласился он. — Только не страшную.

— Хорошо. Жил-был бедный дровосек, такой бедный, что с трудом мог прокормить свою семью. У него была жена, два сына и дочка по имени Мари, а ещё собака. Соседка-колдунья дала собаке прозвище Куртийон-Куртийет-Сюивон-Сюивет. И ещё она научила собаку разговаривать, вот совсем как мы с тобой...