— Как же я тебя ненавижу! — стиснув зубы, проговорила Урсула.

Окассен шагнул к ней и за её спиной запер дверь конюшни на щеколду. Губы его скривились в презрительной усмешке.

— Правда? Ненавидишь?

Глаза Урсулы сверкнули сумасшедшими бликами. Она прижала к груди руки, сжатые в кулаки.

— Не трогай меня! Я замужем! Сейчас закричу, позову Николетт!

Окассен легко отвёл в стороны её руки, дёрнул шнурки корсажа. Урсула вмиг стала вялой, точно все жизненные силы её покинули.

— Правда, ненавидишь? — снова спросил Окассен, стиснув в ладонях её груди.

Тяжело дыша, Урсула закрыла глаза. Он взял её за талию и без труда увлёк на кучу соломы. Она открыла глаза и, обхватив Окассена руками за талию, потянула к себе.

— Нет, я хочу по-другому, — сказал он и перевернул Урсулу так, что её ладони и колени упёрлись в пол.

Она сдавленно стонала, подаваясь навстречу его напору, а он повторял хриплым шёпотом:

— Ну, что же ты не зовёшь Николетт? Тебе же не нравится? Ты ведь меня ненавидишь?

Обессиленная, с полными слёз глазами, Урсула обернулась и поцеловала его в губы. Окассен беззлобно отстранил её.

— Ладно, отстань от меня. Иди отсюда, пока никто не увидел.

Завязывая пояс, он сплюнул на пол. Словно хотел освободиться от вкуса её поцелуя.

Помолвку сыграли через две недели. Перед этим на воскресной мессе в церквях Витри и Рюффая было объявлено об обручении. Николетт занялась подготовкой к застолью — велела заколоть поросёнка, а потом целых три дня подряд набивала колбасы, жарила кур и голубей, пекла пироги.

Урсула помогала, но была молчалива и мрачна, наверное, впервые после того, как вышла замуж.

— Ну, хватит тебе дуться! — добродушно сказала ей Николетт. — Рюффай — богатый человек, и сынок у него красивый и умненький. Всё складывается удачно для девочки.

— Мои голоса говорят, что всё будет плохо, — не глядя на подругу, ответила Урсула. — Очень, очень плохо!

И закрыла ладонями лицо. Когда речь заходила о голосах или видениях, Николетт предпочитала молчать. Она чувствовала при этом странное ощущение неловкости, словно стыдилась, что сама не умеет проникать в иные миры. С другой стороны, ей было слегка противно — слишком уж поведение Урсулы и Окассена смахивало на притворство.

Снова полы в доме усыпали свежей травой и цветами, а над дверями развесили гирлянды из зелёных веток. Николетт сплела два венка для юных обручённых. У Бланки венок был из ромашек, а у её маленького жениха Реми, сына Рюффая — из полевых маков.

— Какая прелесть! — восхищённо сказала Мелинда де Гюи. — Какой же у вас прекрасный вкус, Николетт! Были бы вы мужчиной, могли бы расписывать дворцы и храмы фресками.

— Что вы! — смущённо возразила Николетт. — Я не очень искусно рисую. У меня только вещи получаются хорошо — вышивки, украшения. Окассен в детстве отлично рисовал. Но это давно было, когда его покойный отец обучал нас грамоте.

Вспомнив об этом, она невольно опечалилась, потому что опять подумала о Бастьене. Вот он-то рисовал лучше всех, и играл на лютне, и пел. Даже почерк у него был изящнее, чем у любой барышни. Да что толку вспоминать об этом и рвать себе душу?

— А кто повезёт до церкви нашу невесту?— громогласно спросил Рюффай.

Он сидел верхом, держа в седле перед собой сына, невероятно хорошенького в маковом венке. И вызывающе смотрел на Окассена.

— Я могу, — с готовностью сказал Дамьен.

— Думаю, ты должен везти Бланку до церкви, — негромко сказала Николетт мужу.

— Ни за что, — ледяным тоном ответил он.

— И как это будет выглядеть в глазах Рюффая? — спросила Николетт. — Ты заключил сговор, взял выкуп, а теперь не хочешь признавать, что это твоя дочь?

— Если ты будешь допекать меня этим, я вообще в церковь не поеду! — рявкнул Окассен.

— Нет, — жёстко ответила она. — Это я не поеду. Делай, что хочешь, мне всё надоело до смерти!

Она повернулась и ушла в дом. Во дворе повисла напряжённая тишина. Мелинда сказала, словно сама себе, но очень громко:

— Зачем собирать гостей, если в семье такие неурядицы?

— Давайте-ка я потолкую с мадам де Витри! — хитро улыбнувшись, предложил Гюи. — Я умею уговаривать даже сборщиков налогов, а они гораздо капризнее дам!

Его шутка немного разрядился обстановку, и Рюффай прикрикнул на Окассена:

— Ну, что стоишь столбом, сват? Твоя вина, тебе и каяться!

Окассен вспыхнул от внутреннего гнева, но возразить не посмел. Побежал в дом. Николетт не было ни в кухне, ни в трапезной. Она лежала в спальне вниз лицом и безудержно рыдала. На подушке рядом с ней белел лист пергамента. Окассен сразу узнал письмо Бастьена, которое привезли два года назад Лайош и Миклош. Признаться, Окассен и не знал, куда подевалось письмо. Оказывается, оно хранились у Николетт всё это время...