Окассен понимал, что Рюффай обратился к нему только потому, что больше ни у одного рыцаря в округе не было внебрачной дочери подходящего возраста. Ситуация унижала его, но давала возможность получить деньги.

— Соглашайтесь, Витри, — фамильярно похлопав его по плечу, сказал Рюффай. — Это выгодно нам обоим. Кто ещё возьмёт вашу? Слуга или навозный крестьянин?

Окассен сидел мрачнее тучи. Ему противно было говорить о маленькой Бланке. Думая о ней, он всегда чувствовал такое отвращение, точно зачал её постыдным и противоестественным образом — не с женщиной, а со свиньёй или собакой.

— Хорошо, — сдавленно произнёс он. — За десять экю я согласен.

Рюффай без малейших колебаний согласился. Поболтав ещё немного о том, о сём, он предложил Окассену показать девочку.

— Матушка! — крикнул тот, подойдя к лестнице. — Приведите Бланку, пожалуйста!

Николетт сама поднялась наверх и в двух словах объяснила свекрови, в чём дело. Вдвоём они быстро переодели девочку в воскресное платьице и наскоро причесали.

Мадам Бланка сама отвела внучку в гостиную, а Николетт вернулась в кухню. Ей тоже было неприятно странное сватовство, и вовсе не из-за того, что Окассен унизил её при госте. К этому она давно привыкла. Тяжёлое отвращение комком стояло в груди, и Николетт не понимала, чем оно вызвано.

Мадам Бланка с недовольным лицом наблюдала, как Рюффай рассматривает девочку.

— Хорошенькая! — с сальной улыбкой сказал он. — На вас здорово похожа, сват!

Окассен хлебнул вина с таким видом, точно в кубке была навозная жижа. А Рюффай вытащил из кошеля на поясе красный леденец и протянул его ребёнку.

— Возьми, детка.

— Спасибо, — ответила Бланка, засовывая леденец в кармашек платья.

Она смотрела на Рюффая так же хмуро, как Окассен.

— А сколько тебе годиков, ты знаешь? — спросил барон.

— Конечно, знаю, — без запинки ответила девочка. — Три года.

Она правильно выговаривала все звуки и при разговоре с незнакомыми взрослыми всегда держала ручонки, как Николетт её научила, изящно сложив на животе.

— Ох, какая прелесть! — восхитился Рюффай. — А матушку твою как зовут?

— Урсула Маризи.

Витри понимали, что барон всего лишь проверяет умственные способности девочки. Мадам Бланка сухо поинтересовалась:

— А вы своего когда привезёте, мессир барон?

— Когда вам будет угодно! Конечно, вы имеете право посмотреть на него. Не волнуйся, крошка! — сказал он, обращаясь к девочке. — Жених у тебя будет красавчик!

Он взял её к себе на колени. А потом развязал кошель и отсчитал Окассену десять серебряных экю.

Как только Рюффай уехал, Окассен поспешил на кухню к жене.

— Ну, вот, — сказал он, показывая на ладони деньги. — Теперь сможем прилично обставить детскую.

Николетт молчала. Он подошёл сзади, обнял её за талию.

— Ну, не обижайся. Ты же знаешь, мне неприятно всё, что связано с этим ребёнком.

Она продолжала молча расставлять посуду по полкам. Окассен принялся целовать её в шею, шептать на уши всякие ласковые словечки. Николетт тихо проговорила:

— Я не обижаюсь, Окассен. Ты правильно сделал, что согласился. Только не приставай сейчас, мне надо детям кашу сварить.

— Хорошо, — покладисто ответил он.

Когда приезжал Рюффай, дома не было ни Урсулы, ни её мужа. Дамьен объезжал господские поля, Урсула навещала свою мать в деревне. Николетт рассказала ей о сговоре с Рюффаем. Она думала, что подруге будет всё равно. Урсула вообще не обращала внимания на старшую дочку, полностью переложив заботу о ней на Николетт и мадам Бланку.

— Где эта сволочь? — с тихой яростью спросила Урсула, вскочив с табуретки.

— Кто? — испуганно воскликнула Николетт.

— Твой муж.

— Он пошёл на конюшню, посмотреть, зажили ли дёсны у его коня. Не ходила бы ты к нему, Урсула! Только нарвёшься на неприятности.

Урсула даже не дослушала Николетт, сорвалась с места и побежала к конюшне.

— Мессир Окассен! — крикнула она, остановившись на пороге. —

Он обернулся. Раздражённо отбросил волосы со лба.

— Что тебе, девка?

— Я больше не твоя девка, — злобно проговорила она. — Ты отказался от меня, отказался от дочки. Какое ты имел право продать её за десять монет?

Окассен шагнул к ней, сжав руку в кулак, точно собирался ударить.

— Не смей говорить со мной на ты, — надменно произнёс он. — Пошла вон отсюда!

— По закону Бланка — дочь Дамьена Маризи, — крикнула Урсула. — А он свободный человек, не твой крепостной. Почему же ты распоряжаешься его дочерью?

— Прекрасно знаешь, почему, — ответил Окассен. — Ребёнок мой, я его содержу, а фамилию свою дать не могу, потому что так не принято. И я не обязан объясняться перед тобой. Ты мне никто, просто шлюха, с которой я спьяну переспал несколько раз.