— Думаешь, сидением на месте ты решишь какую-то глобальную проблему? Если хочешь, чтобы девушка была с тобой, начинай действовать. Меньше говори.

— Я тебя понял, мисс Строгость. Ты же помнишь, что вечером ты у меня? — вернул ее же вопрос.

— При Лее так не говори. Не поймёт.

Моника вышла, оставив Джексона наедине со своими мыслями. Все вертелось вокруг ее взгляда, улыбки и воспоминаний, связанных с сегодняшним счастливым утром. Будто исчез вчерашний день, решив забыться где-то на подкорке. Будто нет настоящего, есть только будущее.

Он пялился, не хотел даже идти на работу, пока этот превосходный диалог с Черуче не закончится. А Эдвард будто не отступал — двигался ближе, на что Лея будто не обращала внимание, продолжая диалог.

— … слышала, нет?

— Эдвард, вам не нужно написать пост?

— Что, мистер Питчер? Не расслышал.

Джексон оказался рядом с ними буквально несколько шагов. Лея не напряглась от его присутствия, как это бывало ранее, напротив: была даже рада увидеть, только по тяжёлому и тёмному взгляду не понимала, что конкретно его так расстроило.

— Пост, Эдвард. Ну знаешь, работа, например…

— А, — сконфужено проговорил Эдвард, — тогда… до скорого, Лея. Увидимся.

«И почему это чертово „увидимся“ меня так раздражает?» — пролетело в мыслях Джексона. «Почему все то, что касается Леи, меня раздражает?».

Но как печально звучала реальность в его голове: сейчас, когда она глядела на него своими большими глазами, никогда до этого не смотря с таким интересом, Джексон готов был променять все прелести жизни на то, чтобы это раздражало его куда чаще. Чтобы она раздражала в нем все то, что он отрицал по-глупости.

— Вы совсем не спали, — утвердительно кивнула Лея.

— Нет. Как ты знаешь, ночью я был немного… занят, — с улыбкой на лице он присел на стоящий рядом с ними стол, и только так они стали одного роста. Лея повернулась к нему, скромно усмехнувшись. — Что смешного?

— Не что, а кто. Вы.

Не успев даже получить свой ответ, она ушла к Эдди. Как подросток, он проводил взглядом ее до самого выхода из отдела, пока от Леи не остался едва уловимый шлейф духов.

— Тянет так сильно, что хочется сорваться и побежать за ней, — бубнил себе под нос.

Но ему показалось, что такое внимание со всех сторон может напугать ее. Будто она будет чувствовать, что он вечно рядом, вечно смотрит ей в спину, следя за каждый ее шагом. И, признаться, иногда он и сам пугался своих мыслей.

Оставив за главного в отделе Монику, разрешив сегодня перебросить все свои обязанности на Эдди, он оставил маленькую записочку в блокноте Леи.

«Пиши в любое время. Даже ночью. Ты никогда не помешаешь».

После оставленной записки стало как-то легче, но по-прежнему тяга к ней мешаластупить за порог отдела. Переборов себя, Джексон нехотя уехал к себе домой. По пути оформил доставку продуктов, добавил туда и корма для кота. Какая-то чрезмерная повседневность окружала: вроде, и ничего не изменилось, а складывалось ощущение, будто все идет не так. Солнце не так светит, птицы не так поют, машина едет не по той дороге. Бросив взгляд на переднее сидение, на котором буквально утром сидела Лея, Питчер улыбнулся.

Дом был пустой, лишь Том встретил, ластясь около ног хозяина.

— Привет, дружище.

Джексон считал Тома своим самым верным другом. Кот-ориентал черного окраса был частью личности хозяина: он всегда знал, когда у него плохое настроение, когда — хорошее, а когда — игривое. Пусть и последнее случалось достаточно редко, Том был верен и добродушен, несмотря на скверный характер хозяина.

— Идем, идем.

Насыпав корма, Питчер улыбнулся тому, как животное смешно хрустело.

Дом Питчера был обставлен исключительно по предпочтениям хозяина: три комнаты, две из которых — гостевые, большая гостиная, соединенная с кухней и местом для отдыха. Все выполнено в спокойных коричнево-бежевых оттенках. Комната отдыха была разделена на закрытую зону и открытую: в закрытой была маленькая библиотека, больше похожая на скромный тайник чувств. Питчер приходил сюда не так часто, обычно это были какие-то перенасыщенные эмоциями дни. В закрытой комнате был скрытый от всех выход в импровизированный сад, где обычно они с Моникой делали барбекю, обсуждали какие-то проблемы на работе, а также делились тем, что должно было остаться только здесь. Как правило, вся информация, сказанная в тайной комнате, оставалась там же. Моника любила проводить аналогию с тайной комнатой из Гарри Поттера.

А в открытой комнате отдыха было достояние дома Питчера — рояль немецкой фирмы Блютнер. Чёрный, сияющий и не подпускающий к себе никого, был вторым другом после Тома. Рояль Джексон скромно называл старец, поскольку он очень давно принадлежит их семье, но стоит только коснуться клавиш, как они будто оживают под пальцами.

Питчер смотрел на него, не смел подойти. Почему-то все внутри останавливалось, когда он касался его. Будто все чувства были отданы лишь ему одному.

Сейчас хотелось отдать эти чувства другому человеку, но не вспомнить хотя бы самое простое, играемое почти постоянно, нельзя было.

— Если тянет, нужно поддаться притяжению, — сказал сам себе Джексон, следуя к другу.

Ноты со знаменитой композицией серенады Франца Шуберта всегда лежали на видном месте. Погода будто располагала сесть и помчаться за касаниями клавиш: ветер, едва-едва закончившийся дождь и только-только появляющиеся лучики солнца, нежно касающиеся тёмной поверхности старца. Джексон присел. Игра на рояле не была чем-то вроде забавы или хобби. Скорее, чем-то близким, что даёт тебе силы, одновременно забирая их. Ты можешь быть выжитым как лимон после игры, но заряженным как огонь.