Питчер аккуратно коснулся знакомой поверхности. Закрытыми глазами он стал медленно играть серенаду, качаясь из стороны в сторону. Голова не был полна проблем, она была заполнена звуком. Это была не просто песня, не просто мелодия. Можно ли это было назвать признанием? Да. Но признанием чего…

Джексон будто искал ответы на свои вопросы в музыке. Будто она ответит ему как самый настоящий человек. Будто старец и есть человек, точнее, нечто большее, похожее на внутреннего помощника. Рояль становился отображением его души, которая предстала перед ним.

Человеку всегда интересно заглянуть внутрь себя, чтобы понять, что происходит с ним в тот или иной отрезок времени, и сейчас, когда у Джексона появилась возможность увидеть свою душу, он наслаждался тем, что видел: на стёклах росли бутоны роз. Настоящие, дикие розы, буквально едва-едва сбрасывающие свои колючки.

Питчер догадывался, что в роли ответчика выступает его душа. Сильная, смелая душа, рвущаяся наружу, чтобы сказать самые важные слова.

Ты влюблён, Джексон. Ты влюблён в ту прекрасную девушку, изначально раздражающую тебя. Ты влюблён так сильно, что совершенно не можешь остановиться и поэтому наращиваешь темп, двигаясь скорее к кульминации.

Аккорды становились жёстче, громче, но нежность, являющаяся основой музыкального танца, оставалась. Он не играл, он выражал все свои чувства и эмоции через вальс, а когда музыка стихла, появилось полное опустошение. Только не мучительное, как это было прежде, а прекрасное. Молчаливо прекрасное.

Казалось, это было необходимым. Таким нужным и таким важным, из-за чего он пожалел, что не коснулся искусства чуть раньше.

Моника подъехала спустя полчаса, когда были готовы лёгкие закуски. Основной ужин всегда делает она — договорились, когда впервые решили собраться такой компанией, без Майкла Рида.

— Привет, персик.

— Я же просил, — недовольно выдохнул он.

— Проси дальше, — улыбнулась, затем плюхнулась на диван, — только это не остановит меня. Что ты там приготовил? Оливки есть? Ужасно хочу съесть все оливки, а потом твои брускетты.

Джексон знал Монику от и до, поэтому приготовил все заранее, лишь выложил на стол.

— Блазенство, — закатывая глаза от вкусноты, проговаривала Моника. — Я хочу начать с основного, мой друг…

После этой фразы она стала рассказывать основные новости, которые произошли за месяц в компании. Поскольку Моника была среди сотрудников куда чаще, чем Питчер, ей была поручена миссия следить за общим настроением, чтобы вовремя предотвратить какие-то бунты или еще подобные неразберихи.

Моника жестикулировала, вставала со своего места, чтобы точно показать все гримасы, которые она запомнила; рассказать про случай в столовой не боссу, а своему лучшему другу, но также не упустив маленькую деталь про Колтера.

— Колтер? — Джексон вопросительно глянул на нее, рассмеявшись такой неожиданной деталью. — Ты флиртовала с Колтером?

— Да. Могу себе позволить. Это разве незаконно?

— Он же…

— Говори как есть, персик. Ты же знаешь, я не люблю твои эти философские паузы на подумать, — злилась Моника.

Джексон принял поражение.

— Ты… — он думал, как правильно сказать то, что вертелось на уме, но потом сказал, пусть и знал, что она не будет с ним согласна: — Ты его убьешь своей энергетикой. Ты с ним флиртовала потому, что он тебе понравился, или потому, что тебе захотелось чуть больше внимания к себе?

Моника резко задрала нос, хотела что-то съязвить, ведь попали в самую точку, только потом поняла, что сейчас нет смысла обороняться, ведь смотрит она не на своего конкурента, а на друга. Подбородок опускался, а грудь то и дело поднималась в попытке притупить тяжелое дыхание.

— А что, если и внимание? Что с того?

— Осознаешь ведь, что ты могла ему понравиться.

— И надеюсь на это, — отпив колы, она глянула своим лисьим взглядом, — что с того?

— Жаль парня. Он мне кажется каким-то добрым и милым.

— Жаль? Ты можешь обозначить, что я сделала? Один раз сделать комплимент уже считается чем-то отвратительно ужасным? Вас парней не понять: то нравится, когда девушка первая проявляет внимание, то не нравится. Уж определитесь.

— Жаль, так как Майкл по-прежнему где-то рядом, да?

Моника уставилась на экран, на котором мелькали кадры из разных клипов, а рядом, издавая лёгкое потрескивание, грел камин.

— Так заметно?

Джексон промолчал. Очевидно, что да.

— Кретин. Он, — осеклась Моника, — не ты. Хотя и ты, может быть.

— Не переходи на меня. У меня все более или менее спокойно. Ну, — задумался, — относительно.

— Не думал, что и я подобного хочу?

— Думал, — согласился он. — Поэтому и задаю тебе вопрос. Зачем тебе это надо?

И атмосфера стала другой, как будто не такой дружелюбной. И открываться не хотелось, лишь закрыться и никогда больше не разрешать себе открываться. Броня Моники в момент стала металической. Еще никогда она не чувствовала себя настолько нагой и настолько неловкой перед своим другом.