— Ты на агрономических курсах учился. Я учусь на счетовода в купеческом приказе. А он? Он ведь не тупой. А его получается, вроде как, за еду в рабство к сапожнику.

— Скажешь тоже, в рабство, — неохотно проворчал Арсений. — Он учиться будет, а это значит, что…

— Что рук у сапожника не хватает. Он будет всей черновой работой заниматься. А сам сапожник только до ума доводить. И так будет, пока он сам еще работать может. Денег Федя хрен получит. Кормить будут и славно. Пусть с натяжкой, но это суть рабство. Справедливо это?

— Отец сказал, значит…

— Да, что ты заладил, отец сказал, — сморщился средний брат и поднял взгляд на старшего. — Я все понимаю. Денег не шибко, но… вот так. Как-то это… Несправедливо.

— Когда он малый был, мать с ним постоянно носилась, — произнес Арсений, продолжая нарезать лук. — Вот ты помнишь, чтобы тебе сказки на ночь мать читала?

Василий нахмурился.

— И я не помню, — кивнул старший брат. — А с ним возилась. Постоянно.

Тут он поднял взгляд на среднего брата и спросил:

— Справедливо?

В это время, на крыльцо, рядом с отцом присел Федор.

Отец спокойно, обстоятельно и неторопливо набивал трубку. На улице был вечер, солнце уже клонилось к горизонту, а теплый ветерок и стрекотание кузнечиков создавали особую летнюю атмосферу.

— Пап, тут… Арсений сказал, что ты хочешь меня к сапожнику в ученики, — произнес Федор, задумчиво рассматривая свои руки. — Тут как бы…

Отец молча глянул на сына, вставил трубку в рот и достал спички.

— Я в общем… Я хотел сказать, что меня к ремеслу совсем не тянет, — растерянно и со страхом произнес Федя. — Ну, обувное дело, оно, конечно, важное. И вроде как без работы никогда не будешь, но вот вышло так… Что меня от мысли одной воротит.

Никодим Прокофьевич прикурил, пару раз выпустил дым и продолжил смотреть на двор, где неторопливо и вальяжно ходили куры, что разгребали лапами землю, выискивая себе прокорм.

— Меня вот… Мне кажется, что я на что другое сгожусь, — осторожно произнес Федор.

Мужчина затянулся сизым дымом и глянул на младшего сына. От тяжелого взгляда отца парень сразу ссутулился и неуверенно произнес:

— У меня ведь сила магическая есть, так?

Мужчина выдохнул дым через нос и снова уставился на двор с курами.

— Я слышал, Дубовая говорила. Мы ее до деревни подвозили, она сказала, что не знает, сколько у меня ее. Я…

Парень умолк на несколько секунд, затем поднял взгляд на отца и произнес:

— Может я магом стану… Или техномагом… Или ведуном, в конце концов… — запинаясь и делая паузы, произнес он. Помолчав секунд десять, он добавил: — Хоть кем-то, но не сапожником.

Отец тяжело вздохнул и снова затянулся, не говоря ни слова.

— Я смогу… Точно тебе говорю…

Повисла пауза.

Отец все так же спокойно курил, задумчиво наблюдая, как курицы ковыряют землю двора лапами. Федор же сидел со смешанными чувствами. Внутри стало легче от того, что план, созревший в уме, был донесен отцу и самое страшное уже позади. И при этом нарастало чувство тревоги, так как отец как обычно ничего ему не сказал.

Никодим Прокофьевич тем временем сделал еще одну затяжку, заглянул в трубку и выбросил пепел с мелкими искорками на землю. Пару раз стукнув трубкой о ладонь, он поднялся и произнес:

— Через три дня приедет мастер сапожный — Герман Николаевич. С ним поедешь.

Мужчина спокойно поднял мешочек с табаком и спички, после чего направился в дом.

Федор же от этих слов окончательно сник. Ссутулив плечи и втянув голову, он мрачно уставился на калитку во двор.

Федор лежал на кровати, глядя в потолок.

Уже привычный вид на тесаные, плотно подогнанные доски. Уже до боли знакомая кровать, в которой он просыпался и засыпал всю свою сознательную жизнь.

Только внутри у парня закипала злость.

Злость на братьев, что не поддержали. Злость на отца, что уже давно все решил и даже шанса не дал. Злость на Дубовую, потому что не верил, что та не знает, как определить силу, хотя бы примерно. А еще злость…

На самого себя, что не смог убедить отца.

Что не смог доказать, что он тоже достойный сын, что он…

— Надо было по-другому сказать, — прошептал он вслух и сел в кровати.

Спустив босые ноги на пол, он взглянул на братьев, спокойно спящих на соседних кроватях.