— Дарси.

Гудок становится громче.

Мы играем в «слепую курицу». Не только со встречным автомобилем, но и меж собою. Кто же первым расколется?

— Возьмись за руль.

Вместо этого я вдавливаю ногу в педаль глаза.

— Это твоя игра, — заявляю я, не отводя глаз. — Ты диктуешь правила.

Гудок теперь является непрекращающимся шумом, предупреждающим о том, что у нас есть всего пару секунд на принятие решения.

— Так что выбирай.

Ее щеки разрумянены, ее прелестные губы приоткрыты, словно она не может быстро вздохнуть. От картины, открывшейся перед моим взором, мой член пульсирует от потребности в этой женщине.

— Да пошел ты нахуй! — кричит Дарси, спешно поворачиваясь и берясь за руль. Она так резко сворачивает, отчего мы съезжаем с дороги, разминувшись со встречным лесовозом всего в нескольких миллиметрах.

Я жму на тормоза, и девушка подается вперед, так близко, что наши губы находятся на расстоянии одного вдоха. Ее грудь вздымается и опадает. Ее учащенное дыхание смахивает волосы с моего лица. Взгляд Дарси опускается на мои губы, и я знаю, что она хочет, чтобы я поцеловал ее, но я этого не делаю.

— Значит, ты хочешь жить. Помни об этом.

Я должен был показать ей, что это то, что никто и никогда не сможет отнять у нее — сражение, ее сражение за жизнь. Даже если ей иногда кажется, что она хочет смерти, ее битва за выживание в конечном счете возобладает.

Быть может, они и покалечили ее физически, но то, что делает ее Дарси, никто и никогда не сумеет сломить.

На нее что-то находит, и я вижу блеск в ее глазах.

— Я бы пожертвовала своей жизнью… ради них.

Вдруг я осознаю, что говорит она о своих родителях.

— Они погибли в автокатастрофе?

Дарси кивает, закусив нижнюю губу.

— Я была с ними в машине, споря из-за какой-то ебанной тупости. Я выжила. Они — нет. Конец.

Таким образом она говорит мне, что не хочет разговаривать об этом, и я уважаю это. И зная, что она была с ними в машине в ночь, когда они погибли, вызывает во мне к ней еще большего уважения и восхищения. Это также многое объясняет. Это объясняет, почему она необычайна храбра… и вот тогда я принимаю решение, которое, несомненно, в корне изменит дело.

— Только глядя в глаза смерти, осознаешь, как сильно хочется жить, — произношу я, заправляя ее прядь волос за ухо. — И поэтому…

— И поэтому? — допытывается Дарси, прильнув к моему прикосновению.

От этого действо я становлюсь только тверже.

— И поэтому ты усадишь свою задницу на сиденье…, — прежде чем она успевает обругать меня, я прикладываю палец к ее губам. — И мы немного прокатимся, чтобы ты поняла, насколько сильно ты хочешь жить… лишь для того, чтобы понаблюдать, как подыхают другие.

Ее глаза расширяются.

— Верно, крольчонок… я возьму тебя с собою в приключение, и, о да, кровь прольется.

Убираю палец и прижимаюсь своими губами к ее.

Это и не поцелуй как таковой.

Это скорее предвещание к предстоящему наслаждению, ибо я планирую отвезти ее на ферму Черпака.

Я уже сделал свой выбор, — прежде я не соблюдал правила и сейчас не собираюсь начинать.

И все, что мне слышится, — это Джим Моррисон24, поющий, что это уже конец.

Дарси подается вперед, глядя в лобовое стекло на ферму семейки Черпака. Выбор за ней. Либо мы действуем, либо сматываемся отсюда.

Когда она отстёгивает ремень безопасности, я понимаю, что выбора никогда и не было, — все всегда шло к этому.

— Каков план? — спрашивает она оживленным голосом, пронизанным нервозностью.

— Делай, как я, — отвечаю я, доставая с заднего сиденья костюм, который я стащил из дома кошмаров. Никогда не знаешь, когда понадобится одеться поприличнее.

Я оставляю на себе рваные джинсы и снимаю футболку, надевая белую рубашку. Закатываю рукава и завязываю черный галстук. Дарси внимательно наблюдает за мной. Мне нравится, как она смотрит на меня, — словно я лакомство.

Притяжение между нами только усиливается.

Она также нашла женскую одежду, хранящуюся в доме, и прихватила с собой парочку вещей. Дарси решила надеть белое платьице. Я даю ей побыть одной, прихватив с собой первое издание «Над пропастью во ржи».