Дарси откидывается на спинку деревянного стула, упираясь двумя ногами в пол. Она раскачивается взад и вперед; стул скрипит от каждого ее движения. В воздухе стоит напряжение, что меня чертовски возбуждает.

— Чего вы хотите? — спрашивает Черпак, скрещивая руки на груди.

Руки у него большие, и я как вспомню, что эти лапы сотворили с Дарси, мне требуется вся сила воли, чтобы не сломать в них все кости.

Дарси спокойна. Чересчур спокойна. Это объявление долбанной войны.

— Чего я хочу? — спрашивает она, смеясь. — Чего я хочу так это не вспоминать, как ты двигался во мне. Не хочу вспоминать, как эти руки проникали в меня. Вот чего я хочу на самом деле. Но я никогда не забуду этого… и поэтому я согласна на кое-что получше.

— И на что же?

Дарси перестает раскачиваться и бесстрастно отвечает:

— На твои руки.

— Сэмюэль? — пищит его бабушка с глазами, полными ужаса на ее несчастном личике.

Я не свожу взгляд с Черпака, поскольку через пять секунд я перепрыгну через этот стол и вырву ему долбанную селезенку.

— Советую Вам уйти, душечка, — говорю я бабуле. Я не смотрю на нее, но она понимает, что разговариваю с ней я.

Она не улепетывает и начинает вопить.

Я закатываю глаза и, вздохнув, беру ее за руку, спокойно провожая ее в кладовку, и закрываю дверь, продев сквозь ручку вилку, чтобы она не смогла выбраться и стать свидетельницей расплаты.

Без понятия, кто нападает первым. Дарси запрыгивает на стол, затем спрыгивает на Черпака, отчего он теряет равновесие, и валит его на пол. Он легко отбивается от нее, так как весит около ста фунтов. Она катится по полу кухни, как хоккейная шайба, и умолкает, врезавшись в дверцу духовки и разбив голову о стекло.

Когда вижу кровь, я рвусь через кухню и хватаю Черпака за шею, в то время как он стремится к Дарси.

Она качает головой. По-видимому, ей нужно время, чтобы перевести дух.

— Мужик, она, блядь, сама напрашивалась! — кричит он, пытаясь отбиться от меня.

В ответ я ударяю его головой о дверцу микроволновки — один удар, два, три удара, — и останавливаюсь только потому, что дверца гнется под силой.

Он пытается оттолкнуть меня, и я, движимый яростью, использую его морду, чтобы освободить стол от грязной посуды, прошибая его башку им.

Стаканы, тарелки и кастрюли валятся на пол, дополняя хаос, однако этого недостаточно.

По-прежнему обхватывая его затылок пальцами, я вставляю пробку в раковину и открываю холодный кран. Он отчаянно борется, но никуда он не пойдет. Слышу, как бабуля колотит по буфетной двери и голосит о помощи.

— Чего ты трясешь кулаками за нее? Ей же понравилось! Ее маленькая тугая киска молила о наших членах! Как и ее жо…

Он не успевает произнести эти мерзкие слова, потому что я окунаю его башку в раковину, принуждая его глотнуть воды. Он прижимает свои большие руки к раковине, его босые ноги скользят по разлившейся воде, а из порезов на ступнях сочится кровь, благодаря разбитому стеклу.

Я вытаскиваю его голову и смотрю, как он задыхается, словно рыба на суше.

— Скажи ей, что ты сожалеешь! — кричу я, поворачивая его голову, чтобы он посмотрел на Дарси, которая, кажется, приходит в себя.

В ответ он плюет на нее.

— Ладно, ну тогда будь по-твоему.

Я снова окунаю его морду, сильно вцепившись в его волосы, отчего клочья оказываются в моих руках. Не могу остановиться. Зная, что он сделал с Дарси, я хочу прикончить этого подонка голыми руками.

Вдруг из укрытия выскакивает бабуля с метлой. Выносливая такая эта старушенция. В ней есть борьба, но сейчас правда неподходящее время. Дарси подбегает, выхватывает метлу из ее рук и выталкивает ее через заднюю дверь.

Черпак издает булькающие звуки. Пузырьки всплывают на поверхность, когда он пытается втянуть воздух; единственное, что этот уебок получит, это разбитое стекло в заднице, если будет продолжать пороть гадости о Дарси.

— Рэв. — От голоса Дарси я опоминаюсь.

Оглядываясь, я наблюдаю за тем, как она выключает телек и ищет песню на старом радиоприемнике. Когда звучит песня «Стеклянное сердце» группы Блонди, она улыбается и начинает танцевать на кухне, растворяясь в голосе Дебби Харри.

Песня веселая и бодрая — полная противоположность тому, что чувствует Черпак, будучи погруженным мордой в раковину, полной воды.

Напевая, она пляшет ко мне, и я теряю дар речи; судя по ее взгляду, она перевернет мою жизнь с ног на голову. Она наклоняется ближе, горланя припев, и вынимает пробку из раковины.

Вода бурлит в сливе, и с каждым клокотанием все больше воздуха попадает в легкие Черпака. И когда я слышу, как он глубоко вдыхает, я расшибаю его морду о край раковины, злясь, что он еще жив.