Она этого не заслуживает. Никогда не заслуживала. Но, похоже, некоторые люди обречены на дурную стезю, как бы сильно они ни хотели измениться.

Джун поднимает голову с матраса, ее глаза широко распахиваются, когда она замечает меня. Я удивлен, что они не накачали ее успокоительным.

— Рэв? — она моргает, неверяще глядя на меня.

— Здрасьте, Джун.

Она всхлипывает.

— Тебе сюда нельзя. У тебя будут неприятности, если они тебя поймают!

— Разве меня это когда-то останавливало? — я иду к ее койке, изо всех сил стараясь не показывать ей своих страданий от того, что она связана таким образом.

Опустившись на колени, я начинаю расстегивать пряжки на ее запястьях, но она качает головой.

— Нет, оставь меня здесь. Так будет лучше.

— Быть связанной, как животное, отнюдь не «лучше», чем любой другой возможный сценарий. Все будет как в прошлый раз.

— Что случилось с твоим лицом? — ее беспокойство тревожит меня, так как я не могу вспомнить, когда я слышал его в последний раз.

— Не парься об этом. Давай просто вытащим тебя отсюда.

— Я же сказала, нет! — кричит она, ошеломляя меня. Это что-то новенькое. — Не в этот раз. Я не позволю тебе еще больше вляпываться в неприятности! Это я должна защищать тебя, чего я не делала в течение очень долгого времени. Позволь мне начать сейчас. Пусть твой отец…

Я ее перебиваю.

— Хватит! Сейчас не время болтать об этом долботрясе.

— Но он не бездельник. Твой отец — очень влиятельный человек. Он…, — она замолкает. Ее нижняя губа дрожит, — … владеет этим городом.

У меня кровь стынет в жилах, а время замирает.

— Что ты сказала? Он живет здесь?

Она медленно кивает.

— И ты только сейчас решила упомянуть об этом? Твои байки постоянно разнились: то он был почтальоном, то случайным офицером флота, которого ты как-то вечером повстречала в баре!

— Я знаю, и мне очень жаль, но я не была готова.

Внезапно развязывание ее пут становится меньшим из зол.

Вскочив, я принимаюсь расхаживать по палате, как тигр в клетке.

— Ты не была готова? — я глумлюсь, пропуская руки через растрепанные волосы. — Ты оказалась в этом сраном месте из-за него! Ты должна была собраться с духом и заставить себя столкнуться с собственными демонами, а не топить их на дне бутылки с виски!

Мое тело содрогается от ярости и чего-то еще, чего я прежде никогда не испытывал. Это сочетание всех известных человечеству эмоций, умноженное на десять тысяч.

Как она могла так поступить? Как она могла быть такой эгоисткой?

Из-за нее я всю свою жизнь верил, что он ушел от нас, но знать, что он был здесь все это время… Я и не знаю, что чувствовать. Все, что я делал, я делал ради нее, чтобы улучшить нашу жизнь и забыть о том, что он сделал.

— Я не могла тебе рассказать, потому что боялась.

— Чего ты боялась? — рявкаю я, сцепляя руки за шею, и смотрю в потолок, желая сбежать.

— Боялась вот этого, — шепчет она, подтверждая, что я выгляжу так же безумно, как и чувствую себя. — Боялась того, что ты натворишь, когда узнаешь, кто он такой… и кто твой…

Но она замолкает, и ее молчание свидетельствует о том, что впереди еще столько всего интересного.

Когда я обретаю голос, я встречаюсь с ее глазами, полными слез.

— А Нонна знает, кто он?

Она медленно кивает.

Все люди, которым я доверял, лгали мне.

— Ёб твою мать, — чертыхаюсь я себе под нос, прежде чем ярость овладевает мной, и я прибегаю к насилию — это один-единственный известный мне метод.

С ревом я колочу кулаком стену — снова и снова, — не обращая внимания на то, что мое избитое тело ноет при каждом ударе. Боль приятна. Благодаря боли я чувствую себя живым.

— Рэв! — кричит Джун, умоляя остановиться.

Но я не могу. Я боюсь того, что произойдет, когда я это сделаю. Лишь во тьме и пороке голоса стихают, и я обретаю способность дышать.

Кровь от разбитых костяшек мазюкает полы, контрастируя с отполированным линолеумом и напоминая мне о картине за двадцать тысяч баксов, которую я стырил из дома мисс Питчер несколько месяцев назад. Она сколотила мне небольшое состояние, когда я продал ее мужику, который знавал одного парня.

Я творил все это ради Джун, чтобы вытащить нас отсюда к чертовой матери и улучшить нашу жизнь, но все было бесполезно. Все, что я хотел сделать, это защитить ее, хотя на деле моя мать — ёбанная лгунья. Если бы она только сказала мне, кто мой папаша, я мог бы встретиться с ним лицом к лицу и задать вопрос: «почему?»… почему он бросил маму?

Почему он бросил меня?

Если он жил здесь все это время, то он должен был знать, кто я такой. Он должен был наблюдать за тем, как я расту, но он предпочел смолчать. Он решил наблюдать за мной издалека, потому что не захотел быть моим отцом.

Он никогда не хотел им быть. Если бы он желал этого, то давно бы рассказал мне, кто он такой.

Эта мысль уничтожает меня так, как я и представить себе не мог, ведь проще было считать его ничтожеством, просто каким-то первым встречным, с которым у матери была интрижка на одну ночь. Но узнать, что он жил здесь все это время… до чертиков больно.