Когда он входит в меня, начинаю видеть вспышки, которые не хочу видеть. Лица, которые преследуют меня. Пытаюсь отогнать их, но они берут верх. Начинаю выть и рыдать под водой, пока Рэв трахает мое тело. Я изо всех сил пытаюсь остаться здесь, но не могу. Они уничтожили меня. Я больше не живая. Та девушка, которую Рэв впервые встретил, умерла той ночью, и теперь я просто социопатичный призрак.

— Взгляни на меня, малышка. — Горячее дыханье обдает шею.

Мои глаза плотно закрыты, и я почти вскрикиваю.

— Взгляни на меня! — повторяет, пока я впадаю в паническую атаку.

Открываю глаза и учащенно дышу. В его взгляде таятся серьезность и надежность.

— Я рядом, малышка. — Он целует мои слезы. — Ты сильная. Прекрасная… и моя. А теперь, трахни меня.

Перестаю плакать и смотрю ему в глаза, когда начинаю приподниматься и опускаться, а большие руки под моей задницей направляют меня. Понятно, что он делает, — он хочет, чтобы я присутствовала здесь и сейчас, заменяя те ужасные воспоминания такими мгновеньями, как это.

Он хочет, чтобы его рот, его прикосновения я помнила всегда.

— Не отводи взгляда, — велит он, и его глаза моргают под струей горячей воды, оставляющей крупные капельки на длинных ресницах. — Не. Отводи. Взгляда. — Повторяет, входя в меня до упора.

Чувствую себя такой переполненной — во всех смыслах этого слова, — поэтому позволяю себе отпустить.

— Я люблю тебя, Рэв. — Когда слова ненароком слетают с моих губ, его глаза закатываются.

Жестко входя в меня, он стонет:

— Блядь, взаимно, малышка. Я охренеть как люб…

УДАР!

УДАР!

УДАР!

Он не успевает закончить фразу, как снаружи номера раздаются оглушительные звуки. Рэв выключает краны и хватает полотенца.

— А это еще что за хуйня? — громко шепчу я, поспешно вытираясь.

Рэв выдергивает шнур, чтобы выключить свет в ванной. Он хватает пистолет, который ранее положил на бачок унитаза, и засовывает в пояс полотенца, плотно обернутого вокруг талии.

— Оставайся здесь, — приказывает он и, низко пригнувшись, крадется по комнате, держась в тени.

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Он выглядывает сквозь щель в занавесках, и моя кровь стынет в жилах, когда он выкрикивает: «Блядство!», — прежде чем дверь в наш номер в мотеле выбивают, разнеся гипсовую стену.

У меня нет времени, чтобы защитить Дарси.

Нет времени, чтобы дотянуться до пушки.

Времени нет ни на что, кроме как пялиться на то, как мир за долю секунды скатывается в говно.

— На пол!

— У него пушка!

— Руки вверх, выблядок!

Эти приказы выкрикивают мне два копа-новичка, которые чуют свое продвижение по служебной лестнице, произведя этот арест.

Медленно возвожу руки, однако молодой коп, подстриженный под «ежик» замахивается на меня пистолетом.

— Я сказал, на пол!

— Так на пол лечь? Или руки поднять? Решай быстрее, дебилоид.

Ежику не нравится моя наглость, и в ответ он ударяет прикладом по моему виску.

Провожу языком по внутренней стороне щеки, кровь стекает по лбу и попадает в глаз. Я не вытираю ее и смотрю на этого пидораса. Если он думает, что я сдамся, то ему не повезло.

Его напарник, который старше его лет на десять, направляет свой пистолет на Дарси. Перевожу взгляд на нее, и она, кивнув, понимает выражение моего лица.

— По-п-пожалуйста, не обижайте меня, — заикается она, переплетая руки. — Мне та-так страшно. Прошу, дайте мне одеться. Х-холодно.

Чтоб меня громом разразило, эта сценка «девица в беде» слишком уморительна.

Коп, на чьем значке написано «Тиллерман», не скрывает, что оценивает ее, стоящую в одном лишь полотенце.

— Продолжай так на нее глазеть, офицеришка, и я скормлю тебе твои же глазные яблоки.

Срабатывает безотказно.

Оба копа сосредотачиваются на мне, думая, что я более опасен, что является долбанным сексизмом. Я видел Дарси в действии, — она пиздец какая жестокая и, порой, садистски ужасающая, за что я ее и люблю.