И в этом молчаливом присутствии было всё, что надо было понять. Франция здесь больше не была хозяином, она была — заложником.

Посол Жак Бюссе сидел в своём кабинете на втором этаже. Телефон молчал. Радиостанция шипела белым шумом. Спутниковая связь, которую подчинили только для экстренных линий, оказалась разорванной.

Он держал перед собой официальное письмо: запрос на аудиенцию к генералу Н’Диайе, отправленный два дня назад через курьера, который не вернулся. На столе рядом — второй экземпляр письма. На нём красной ручкой кто-то написал только два слова: "Неприемлемо. Ждите."

Бюссе был человеком старой школы. Он верил в процедуры, в пресс-релизы, в правила дипломатии. Он знал, что такое унижение, но считал, что у унижения есть рамки. Сейчас он понимал: рамок больше нет.

В коридорах посольства царила странная жизнь. Молодые сотрудники шёпотом обсуждали слухи: об исчезновении нескольких коммерсантов, о закрытии штаб-квартиры энергетической компании в южном районе, о том, что в одну из ночей пропала вся группа охраны посольства.

Кухня готовила запасы еды на случай длительной осады. Автомобили стояли без движения, потому что за пределами стен — всё равно некуда было ехать. И над всем этим висело ожидание. Тягучее, плотное, как пыльный воздух перед грозой.

Во второй половине дня посол вновь попытался выйти на связь. Он диктовал сообщение лично — на английском и французском, в обеих версиях подчёркнуто вежливо, с сохранением формы: «Уважаемый господин генерал, временный глава правительства Республики Флёр-дю-Солей…» — и одновременно с этим его голос дрожал, хоть он и старался говорить размеренно.

Передатчик принял запись. Ответа не было. В этот момент дверь кабинета отворилась. Без стука. Без предварительного звонка. Как будто всё в этом городе теперь входило по праву победы, а не по протоколу.

На пороге стоял Ричард Хейворд. Английский советник был одет, как всегда, изящно: серая сорочка, манжеты с монограммой, гладкие туфли. Он держал в руках дипломат без эмблем. Улыбался.

— Мсье Бюссе, — сказал он мягко, на выверенном французском, в котором сквозил намёк на оксфордское презрение. — Надеюсь, я не прерываю что-то важное?

— Мсье Хейворд, — встал посол. — Наоборот. Вы — первый, кто решился прийти за последние три дня. Это уже само по себе достойно протокола.

— Протокол, увы, нынче не в моде, — хмыкнул англичанин и сел, не дожидаясь приглашения. — Я пришёл неофициально. Просто... обменяться взглядами на происходящее. Без галстуков.

Он оглядел кабинет: картины в стиле наивного африканского модерна, бюст Декарта на полке, связки бумаг с надписью "URGENCE" — ни одна не вскрыта.

— У вас... как здесь говорят, жарко?

— У нас нет связи, — резко сказал Бюссе. — Нет подтверждённых гарантий безопасности. Наши сотрудники не могут покинуть город. И мои запросы игнорируются.

— Ах да, — кивнул Хейворд, улыбаясь уголком рта. — Времена нелегкие. Генерал очень занят. Нации, знаете ли, не так-то просто рождаются.

— Они не рождаются в изоляции, — сухо ответил посол. — Они рождаются в диалоге. А не в тишине и крови.

Хейворд медленно открыл свой дипломат, достал сложенный лист бумаги и положил на край стола.

— Это вам. Техническое уведомление. Базовая информация. Просто чтобы не волновались.

Бюссе развернул лист. В нём значились четыре строки:

Въезд сотрудников временно ограничен.

Все дипломатические каналы приостановлены до завершения переходного периода.

Операции французских компаний будут рассмотрены повторно.

Безопасность персонала — не гарантируется, но соблюдается.

Он перечитал второй раз. Каждое слово казалось приговором.

— Это угроза? — спросил Бюссе, поднимая глаза. В голосе не было возмущения, но и покорности — тоже. Скорее — горечь человека, который знает, что проиграл раньше, чем понял, что играет.

— Ни в коем случае, — Хейворд развёл руками. — Вы же знаете, мы, англичане, не угрожаем. Мы — информируем. Вежливо. Без крика.

Он сделал паузу, а потом добавил, уже чуть тише, с почти ласковой интонацией:

— У нас просто чуть больше понимания местной специфики. Вы держались слишком крепко за форму. Вам казалось, что Флёр-дю-Солей — всё ещё часть Африки, которую вы создавали. Но, мсье Бюссе, она уже не ваша. И, смею предположить, никогда не была.

Посол положил бумагу на стол. Пальцы дрожали. Он не был трусом. Он пережил Ивуар, Конго, Чад. Но то, что он чувствовал сейчас, было другим. Это не был страх перед насилием. Это было признание конца эпохи.

— Что вы хотите от нас?

— Ничего, — мягко ответил Хейворд. — Только тишины. Останьтесь на месте. Не вмешивайтесь. Передайте в Париж, что ситуация стабильна. И не забудьте: никто не мешает Франции переосмыслить своё участие в будущем регионе. С новой ролью. Скромной, но полезной.