Теперь здесь не было ни огня, ни смеха, ни слов.

Центральная площадь была завалена телами. Некоторые были сложены в кучи, как трофеи; другие оставлены так, как упали — лицом в грязь, с раскинутыми руками, с полураскрытыми ртами, в которых застыли последние безмолвные молитвы. Между ними валялись обрывки одежды, переломанные мотыги, разбитые кувшины.

У стены старого общественного дома они увидели женщин. Тела, раздетые донага, истерзанные так, что трудно было понять, где начиналась рана, а где заканчивалась плоть. Некоторые из них были привязаны к столбам, руки вывернуты неестественным углом, головы вдавлены в грудь. Женщины разных возрастов — от совсем юных до седых — все равны теперь в своём унижении и своей смерти.

Среди мусора у стены кто-то заметил детскую руку. Жоэль подошёл ближе. Там был младенец, поднятый на вилах. Маленькое тело всё ещё было завернуто в остатки одеяльца. Кровь стекала по древку, запеклась, образовав чёрные корки. Глаза были открыты. Смотрели в небо. Пусто.

Жоэль опустился на колени. Не потому, что хотел молиться, а потому что ноги больше не держали. Всё внутри него кричало, требуя объяснения, причины, смысла, но он знал, что здесь, на этой земле, больше нет языка, способного объяснить, как человек доходит до такого. Только молчание и пустое, выжженное небо над головой.

Запах вёл их дальше.

Это был не просто запах смерти — не тот, который когда-то Жоэль знал по шахтным обвалам, где тела находили через сутки-другие. Это было что-то иное, густое, тяжёлое, как мокрая ткань, прилипшая к лицу, от которой нельзя было избавиться ни руками, ни молитвой. Запах вёл их через разрушенные дворы, мимо остатков очагов, по изломанным плитам центральной площади, к обрывку деревни, где дым всё ещё поднимался над землей.

Они подошли туда не строем, не колонной — каждый сам по себе, медленно, с замирающим в груди сердцем.

В чёрном овраге среди ещё тлеющих углей торчали обугленные конечности, распухшие от жара черепа, обломки костей, перемешанные с пеплом одежды и древесины. Иногда угадывались очертания: детская рука, застывшая в жесте; голова с остатками волос; изломанная грудная клетка, скрюченная, как раздавленная птица. Огонь не уничтожил всё. Вдоль края кострища валялись кольца, серьги, ремни с пряжками — все то, что выронили руки палачей.

Жоэль стоял на краю. Он не мог сделать ни шага вперёд, но и отойти тоже не мог. Его рот был сухим. Глаза горели, как в лихорадке. Он чувствовал, как дрожат руки — не от страха, а от бессилия.

Кто-то за его спиной застонал. Кто-то рухнул на колени. Кто-то начал всхлипывать, зажимая рот кулаком.

И над всем этим стояла тишина — тяжёлая, всепоглощающая, безжалостная. Тишина, в которой не было места словам о свободе или справедливости. Только обугленная плоть. Только пепел, хрустящий под сапогами.

Когда они двинулись дальше по улице, среди обугленных стен, среди остатков кострищ и разбитых дверей, они начали замечать то, что сначала, казалось, случайными пятнами на штукатурке, но по мере приближения становилось слишком отчётливым, слишком преднамеренным, чтобы можно было списать это на хаос.

На стенах домов, уцелевших лишь наполовину, были намалёваны символы: расползающиеся цветы с чернеющими лепестками, грубо нарисованные знаки, где среди хаоса линий угадывался видоизменённый, исковерканный Цветок Солнца — не живой, а объятый пламенем. Под этими знаками были надписи — на французском, на английском, на местных наречиях — но все они говорили об одном: "очищено", "предатели убиты", "новая земля".

Стены дышали ненавистью. Они не просто свидетельствовали о бойне — они становились её участниками, немыми, вечными свидетелями того, что даже камень может быть осквернён, если дать человеку право быть судией без закона. В одном из дворов, среди переломанных оконных рам и вывороченных дверных косяков, шахтёр, молодой парень по имени Мусса, споткнулся о что-то в траве. Когда его подняли, когда осветили фонарями разбитое пространство, все увидели — там валялась винтовка. Не местная. Не старая советская или французская модель, которых было полно в стране. Это была современная автоматическая винтовка западного производства, с перебитым прикладом и нацарапанными на цевье буквами: "L.R." — инициалы, которые мало что говорили простым людям, но для Жоэля стали знаком, который связывал увиденное с теми слухами, что ходили среди старших шахтёров: о белых наёмниках, которые приходили не освобождать, а резать.

Рядом в пыли лежал жетон. Металлический, тяжёлый. На нём было выбито номерное обозначение и слово "Contractor". Ни имени. Ни флага. Только анонимная смерть, отлитая в металл. И ещё — папка. Пожёванная, измятая, с потёками крови на уголках. Внутри — обрывки документов: схемы деревень, списки подозрительных лиц, карты с пометками на английском языке, список имён, зачёркнутых жирными крестами.

Жоэль держал папку в руках, чувствуя, как под кожей стучит тяжёлое, медленное осознание:

они пришли сюда не освобождать, не строить новый мир, не спасать. Они пришли охотиться. И среди охотников никто не был человеком.

Тишина больше не держала колонну вместе.

Люди, стоявшие плечом к плечу в шахтах, спускавшиеся в забои, где пахло смертью, которые знали, как спасать друга из-под обвала, которые не один год делили хлеб и воду, начали ломаться под грузом увиденного, под тяжестью, к которой никто не был готов, потому что никакая работа, никакой голод, никакая усталость не могут подготовить человека к тому, чтобы видеть детей, нанизанных на колья, женщин, разорванных на части, стариков, развешанных на стенах.