Он встал. Сделал шаг к выходу. Повернулся у двери.

— Ах да, чуть не забыл, — сказал он. — Вам следует убрать флаг с фасада. Не из-за угрозы. Просто теперь это может быть воспринято как провокация.

Когда он ушёл, Бюссе долго смотрел в окно. На тот самый флаг, что висел над входом — немного перекошенный, выцветший от солнца. Цвета республики. Символ надежды, памяти, контроля, надменности. Всё это — теперь просто ткань.

Он подумал, сколько поколений французских дипломатов верили, что могут управлять Африкой через улыбку, контракт и присутствие. Он подумал — и вдруг почувствовал, как обострённо пахнет гарь от южных кварталов. Флёр-дю-Солей больше не был их.

ГЛАВА 5

Шахта Тангуи была одной из тех, что редко попадали в донесения, но именно такие и кормили страну. Здесь не было широких дорог, электрических прожекторов, иностранной техники. Только земля, старые компрессоры, лампы, грязь, и люди, которые знали — если сегодня бур упадёт, никто не придёт спасать.

Жоэль Макаса родился здесь, под этим небом, среди этой пыли. Он знал каждый звук в глубине — когда камень дышит, когда воздух несёт обвал. Он был бригадиром, но его уважали не за должность. Его уважали за то, что он всегда был внизу.

Когда пришла весть о перевороте, шахтёры собрались у старого грузовика, под деревом с расколотым стволом. Радость была осторожной — но она была. Кто-то закричал «наконец», кто-то перекрестился, кто-то только крепче сжал молоток.

Жоэль молчал. Он посмотрел на небо, а потом сказал:

— Всё начинается заново. И мы не должны остаться зрителями.

Первые дни прошли в спорах. Одни говорили: «Жди. Разберутся без нас». Другие — «Мы свою жизнь уже отдали под землю, зачем ещё кровь?»

Но были и те, кто приходил к Жоэлю ночью, с фонарём, тихо:

— Если ты пойдёшь — я с тобой.

Он не строил армию. Он собирал молчаливых

Колонна начала формироваться без приказа. Пятьдесят, потом семьдесят человек. Сначала — пешком. Потом — на старых грузовиках, переоборудованных под транспорт. Кто-то с охотничьим ружьём, кто-то с мачете. Патроны были редкостью. Но они не шли убивать. Они шли доказать, что перемены не принадлежат только генералам.

Жоэль говорил:

— Мы пройдём, где остались очаги страха. Покажем, что больше никто не боится. Что в этой стране есть народ.

И люди кивали. Потому что верили не в политику, а в него.

Они не прощались, потому что не было с кем. Здесь, на северной шахте, не было домов — только бараки, кухня на два часа в день и тень под жестяным навесом, где даже в самые жаркие недели пахло машинным маслом, пылью и потом. Никто не ронял слёз. Никто не обнимал на прощание. Вся эта колонна уходила оттуда, где людей объединяли не родственные связи, а смены, аварии, одна общая стенка в душевой и железная привычка доверять тому, кто не подводил в шахте.

Молчание было их ритуалом.

Когда Жоэль поднялся на грузовик, никто не хлопал в ладоши, не скандировал имя. Просто шестерни заскрипели, мотор вздрогнул — и медленно, как будто с опаской, колонна выступила в дорогу. Ни одного из них нельзя было назвать солдатом. Они не держали винтовок правильно, не знали уставов, не умели читать карту без ошибок. Но у каждого за спиной было столько пыли, что чужие слова о свободе казались лёгкими, почти невещественными — в отличие от тяжёлой правды, которую они сами несли на себе годами.

Первые километры прошли в напряжённой тишине, которую не прерывал ни смех, ни пение.

Гул машин, отрывистые переговоры, удары по бортам — всё звучало, как внутри шахты, только вместо темноты теперь был открытый горизонт.

Жоэль, сидя в кабине переднего грузовика, не смотрел назад. Он знал, что колонна держится на доверии к нему и, если он покажет хоть каплю сомнения — начнёт трескаться всё. А трещина в колонне, как трещина в забое — вещь не обратимая. Он сжал руки на коленях и подумал: “Мы идём не потому, что знаем, как всё устроено. Мы идём потому, что знаем, как было. А так, как было, — больше быть не должно. Генерал – наша надежда!”

К вечеру небо стало вязким. Пыль поднималась с каждым поворотом колёс, оседая на лице, как след времени, которого в этих местах никто не измерял ни часами, ни календарями — только по сменам. Колонна шла тяжело, но слаженно. Не было криков, не было хаоса. Люди, привыкшие работать в шуме, в давлении, в темноте, двигались по дороге с той же внутренней собранностью, что держала их вместе в шахтах: шаг за шагом, без лишних слов, с равным знанием того, что каждый сам отвечает за того, кто рядом.