На закате дорога опустела. Только ветер всё ещё шептал над разбитой землёй, перекатывая пыль в ямах, в которых уже никто не услышит шагов, и никто не скажет, кто здесь был, и за что умер. Только следы в грязи — короткие, оборванные, уводящие в никуда.

ГЛАВА 6

Утро над Кинганой выдалось странно тихим.

Те, кто просыпался первыми — старики с промозглыми костями, женщины с ведрами на пути к колодцу, дети, гонявшие коз через заросли акаций, — чувствовали эту тишину кожей, словно воздух стал гуще, тяжелее, насыщен чем-то невидимым, давящим на грудь.

Даже птицы в кронах древних баобабов не пели — сидели молча, настороженные, будто сами знали, что сегодня земля будет пить кровь. Когда первые грузовики показались за горизонтом, подняв тяжёлую, серую пыль, ни один человек в деревне уже не удивился.

Повстанцы шли неторопливо, с уверенностью тех, кто знал, что им не будет сопротивления.

Они ехали в открытых машинах, стоя в кузовах, держа автоматы в руках, некоторые с повязками на лицах, другие с оголёнными торсами. Над колонной вился потрёпанный флаг нового правительства, подёрнутый грязью, с рваными краями, словно сама земля сопротивлялась признать его властью.

Кингана была окружена быстро, без лишнего шума. На перекрёстках поставили блоки. На крыши хижин взобрались часовые. Из центра деревни раздался звук выстрела — один, для сигнала.

Люди, будто ведомые древним инстинктом, начали стекаться к площади перед домом Совета. Мужчины, женщины, дети — все вместе, без разбора, без различия. Шли молча, потому что не идти было страшнее, чем идти.

Когда вся деревня собралась, из главного грузовика вышел человек. Он был невысоким, плотным, с лицом, которое не запоминалось — таким, каким бывает лицо чиновника, выполняющего приказ без любви и без ненависти. На груди у него висела табличка с надписью: "Представитель Временного Совета Освобождения". В руках он держал потрёпанную папку. Голос представителя был ровным, без интонаций, без попытки внушить, убедить или обмануть. Он зачитывал слова так, словно передавал погодный прогноз, в котором смерть была ожидаемой переменной, а рабство — неизбежной поправкой.

— Во имя Народа Флёр-дю-Солей, — произнёс он, перелистывая страницы грязными пальцами, — Временный Совет Освобождения постановляет: сего числа деревня Кингана переходит под прямую юрисдикцию Военного Комиссариата Юга.

Толпа вздрогнула, но молчала.

— Все граждане обязаны признать новые законы: передача урожая в централизованные склады, мобилизация мужчин от восемнадцати до сорока пяти лет, реквизиция скота, топлива и оружия.

Он поднимал глаза от папки, словно проверяя, как каждое слово ложится на лица перед ним: одни застывали в тревожной тишине, другие пытались избежать его взгляда, третьи уже принимали происходящее, внутренне, тихо, без борьбы.

— Старейшины деревни отстранены от своих функций, — продолжил представитель. — Будет назначен новый руководитель, обладающий доверием правительства и готовностью служить новому строю.

Он щёлкнул пальцами, и в толпу шагнули двое солдат. Они выкликали по одному: тех, кого заподозрили в лояльности старому режиму, тех, кто был слишком близок к миссиям, школам, уцелевшим структурам прошлого.

И каждое имя звучало как приговор.

Когда был назван Коумба Макаса, в толпе поднялся едва слышный ропот — не протест, а скорее вздох безысходности. Кто-то схватил ребёнка на руки, кто-то опустил голову, кто-то сжал кулаки в карманах, но никто не двинулся. Солдаты выдернули Коумбу из толпы, поставили на колени перед грузовиком. Его глаза были ясными. Он не просил, не оправдывался. Коумба только смотрел прямо — не на человека с папкой, не на солдат, а сквозь них, куда-то дальше, туда, где вечно стояла Кингана, ещё до всех этих правителей, ещё до всех их законов.

И в этой тишине, тяжёлой, натянутой, как струна перед разрывом, зашевелился один человек.

Тот, кто до сих пор стоял с краю, незаметный, скромный, с лицом, которое всегда склонялось в покорном приветствии перед любой властью.

Это был Жан-Клод Банда, мелкий торговец, который ещё при прежней власти менял своё мнение столь же быстро, как флаги на дверях его лавки. Он протиснулся вперёд, держа руки на виду, будто предлагал свои чистые намерения, как товар на прилавке.

— Я знаю, кто сотрудничал с французами, — сказал он громко, так, чтобы услышали все.

Его голос дрожал не от страха — от возбуждения, от сладости момента, когда в твоих руках вдруг оказываются жизни тех, кто вчера был выше тебя.

— Коумба Макаса, — выкрикнул он, — его сын Жоэль, их семья, они держали связь с миссиями, передавали сведения белым, защищали старую власть! Они — враги народа!

Толпа замерла. Тишина была настолько густой, что все услышали, как треснула сухая ветка под сапогом одного из солдат.

Коумба ничего не сказал. Он только взглянул на Жан-Клода с таким спокойствием, с такой тихой, старческой жалостью, что тот отшатнулся, словно получил пощёчину. Но слова уже были сказаны. Их нельзя было взять обратно. Представитель Временного Совета, не глядя на Коумбу, сделал отметку в списке.

Потом, коротким кивком, указал на Жан-Клода:

— Ты будешь старейшиной.

Тот замер, а после кивнул несколько раз, судорожно, слишком быстро, надеясь, что послушание поможет ему удержаться на плаву.

Солдаты увели Коумбу и ещё нескольких названных в списке. Толпа расступалась перед ними. Кингана опустела. Новая власть была установлена. И в этом первом, липком рассвете нового порядка чувствовалась не победа, не освобождение, не радость. Только стыд и страх.

Комната, которую они называли допросной, была когда-то зернохранилищем.