Их убивали не за то, что они сражались. Их убивали за то, что они были. И это безмолвное знание ложилось тяжёлым грузом на сердце Серафины, заставляя каждому новому шагу даваться труднее, чем предыдущий.

Однажды на закате она увидела их — детей.

Двое мальчишек, босые, в разорванных шортах, с лицами, в которых уже не было детства. Они стояли у края дороги, прячась за обломком стены, и смотрели на неё так, словно боялись даже надеяться.

Серафина остановилась, не делая резких движений. Положила на землю кусок хлеба и отошла на несколько шагов. Мальчики не бросились сразу. Они ждали, всё ещё веря, что за добротой стоит удар, что за улыбкой скрыта ловушка.

Только когда солнце почти исчезло за горизонтом, старший подошёл, схватил хлеб, бросил короткий взгляд на Серафину — взгляд, полный одновременно благодарности и недоверия, — и исчез в зарослях. Но на следующий день они вернулись.

Наутро, когда солнце только начинало окрашивать края облаков в тусклое золото, мальчики появились снова, вышли из кустов несмело, словно тени, которые не были уверены, что им позволено существовать под этим небом. Теперь их было трое: к двум вчерашним прибавилась девочка, младшая, с взъерошенными косичками и лицом, покрытым пылью так густо, что трудно было различить его настоящий цвет.

Серафина стояла у развалин старой хижины, разламывая последние лепёшки, которые удалось сохранить. Она не сказала ни слова, не звала их, не уговаривала. Только положила еду на плоский камень и отошла в сторону, позволяя им самим выбрать — довериться или исчезнуть.

Мальчики снова медлили, но голод был сильнее страха. Они подошли, взяли пищу, поели молча, без благодарностей и вопросов. И в этот момент Серафина поняла: с этого дня они идут вместе.

По вечерам, когда тьма сгущалась, а каждый звук леса казался шорохом приближающейся беды, они собирались у маленького костра, разведённого в яме, чтобы не привлекать внимания.

Дети говорили мало. Больше смотрели, слушали, учились.

Серафина учила их, как находить съедобные корни, как различать следы на земле, как прятаться от патрулей, как выбирать дорогу по звёздам. Она сама училась — быть тихой, терпеливой, быть матерью и сестрой одновременно.

Однажды утром она проснулась от лёгкого прикосновения: младшая девочка положила голову ей на плечо. Не сказав ни слова. И Серафина поняла: теперь она несёт ответственность не только за себя. И через это — всю ту надежду, которая ещё жива на этой земле.

Дни сливались в один длинный, пыльный след, где солнце и тени были единственными часами, а голод становился не врагом, а старым, знакомым спутником, которого не победить, а с которым можно только научиться жить.

Они продвигались медленно, двигаясь вдоль пересохших ручьёв, среди зарослей кустарников, через опустевшие хутора, где лишь ветер гулял по пустым хатам, напоминая шёпотом о тех, кто когда-то смеялся здесь, растил детей, пел песни о богатом урожае.

Иногда встречались другие беженцы: исхудавшие тени людей, больше похожие на привидения, чем на тех, кто жил и строил. Они не здоровались, не спрашивали, куда идёшь, не просили помощи и не предлагали её. Просто проходили мимо, унося с собой свой страх и свою печаль, словно это было всё, что осталось им от мира.

Первую охоту устроили на четвёртый день.

Они нашли заблудившуюся птицу — подстреленную кем-то раньше, но выжившую, слабую.

Мальчики устроили засаду под руководством Серафины, затаившись в кустах с палками и камнями. Когда всё было закончено — короткий бросок, крик, трепыхание крыльев — они стояли над добычей, тяжело дыша, как воины после первой битвы.

Серафина не улыбалась. Она знала: это не победа. Это лишь ещё один день, который они смогли вырвать у смерти.

Ели молча, сидя в кругу, разделяя добычу на равные части, сохраняя строгую справедливость, которую диктует голод: ни больше, ни меньше — только столько, сколько нужно, чтобы дойти до следующего утра. И в этой тишине, среди дыма от костра, в глазах детей впервые за много дней появился не только страх. Там появилось что-то иное — что-то похожее на надежду, тихую и упрямую, ту, которая не требует слов.

Серафина знала: пока они идут вместе, пока делят последний кусок и греют друг друга дыханием в холодные ночи, на этой земле ещё есть шанс на жизнь.

Лагерь беженцев открылся неожиданно, как вспышка света в тёмном лесу.

Серафина шла медленно, осторожно раздвигая густые ветви, чувствуя под ладонями шероховатость старой коры, вдыхая запах влажной земли, когда услышала сначала детский плач, потом приглушённые голоса, потом шорохи множества тел, притаившихся в тени.

Они не строили шалашей, не разводили больших костров — слишком хорошо понимали цену открытого огня в этих местах. Между деревьями натянули старые полотнища, покрывала, за которыми скрывались матери с младенцами, старики, уставшие мужчины с измученными лицами, те, кто уцелел в хаосе последних дней. Когда Серафина вошла в лагерь, её встретили взгляды, в которых было больше страха, чем доверия. Но среди них она сразу заметила знакомые лица.

Дети — те самые, что шли с ней последние дни, прятались за спиной женщины с разбитым лицом и мужчины с перебинтованной рукой. Они увидели её почти сразу — и побежали навстречу, без слов, без криков, просто крепко обняли, зарываясь в одежду, как в единственное на свете укрытие от всего, что могло прийти из леса.