Да и нельзя было ей владеть, потому что та, другая сторона, шла вперёд неторопливо, ровно, не считая ни потерь, ни боли, ни жизней, только методично зачищая остатки тех, кто осмелился не склониться.

Жоэль стоял на коленях у обломков старого плуга, стреляя короткими очередями туда, где, по его догадке, могли быть нападающие. Он знал, что это бессмысленно — слишком далеко, слишком неточно, слишком медленно, — но стрелял всё равно, потому что не стрелять означало признать, что он уже мёртв.

Он видел, как в двадцати шагах от него человек, которого он знал по имени, по голосу, по походке, был отброшен назад разрывом гранаты, и на месте, где тот стоял, остался только дым, клочья одежды, рассыпанные вокруг красные пятна. Видел, как грузовик, последний ещё способный двигаться, заглох посреди дороги и загорелся, превратившись в фонарь для стрелков, прячущихся на склонах. Видел, как остатки колонны начали рассыпаться, уходя в стороны, теряя друг друга, теряя строй, теряя надежду, теряя себя.

И понимал, что это — конец.

Когда Жоэль вынырнул из задымлённого оврага, пробираясь сквозь колючие заросли, он впервые увидел нападавших вблизи. И эта встреча лишила его последних иллюзий. Перед ним шли солдаты в новых мундирах цвета сухой травы, со свежими нашивками — красный Цветок Солнца, искривлённый и опалённый, как метка на шкуре раба. И среди них не было тех, кто служил при Мбуту, кто держал старые порядки. Эти шли уверенно, организованно, с оружием, которого не было у шахтёров, с жестами и командами, звучащими привычно.

Это была армия Н’Диайе. Тот самый новый порядок, которому они когда-то решили помочь.

Те самые "освободители", за которых многие здесь отдали бы свои жизни, ещё не зная, кому на самом деле они их отдают.

Жоэль замер за корягой, чувствуя, как всё внутри сжимается от ярости и пустоты.

В этот момент не было выстрелов. Не было криков. Было только ясное, жгучее осознание, что всё, за что они шли, всё, за что они готовы были умирать, обернулось против них — хищно, безжалостно, механически.

И дорога, по которой они двигались, была ловушкой с самого начала. Последний рубеж обороны треснул, как пересохшая земля под тяжестью дождя. Группы сопротивления рассыпались: кто-то бежал к редким деревьям, кто-то падал, кто-то терял оружие, кто-то, спотыкаясь, цеплялся за своих же, увлекая их в падение. Плотная волна солдат перекатывалась через поле боя, добивая оставшихся, поджигая остатки техники, сминая любое сопротивление так, как кулак сминает бумажного журавля. Над всем этим висела гарь, треск выстрелов, крик умирающих, который уже не был криком человека — только взвизгиванием раненного зверя.

И в этом грохоте, в этом удушающем, зловонном воздухе, среди разрывов и огня, исчез Жоэль Макаса.

Никто не видел, когда это произошло. Никто не услышал его крик, если он кричал. Никто не знал, пал он, ушёл в тень, или продолжил идти туда, где ещё горела в его сердце тонкая линия долга.

Его просто больше не было. Была только дорога. И пепел, оставшийся позади.

Когда последний выстрел стих, когда гарь осела на землю тонким серым налётом, когда крики прекратились, не потому что кто-то победил, а потому что больше некому было кричать, над разбитой колонной повисло молчание — тяжёлое, густое, мёртвое, словно сама земля отвернулась от этого места.

Там, где утром шли люди, несли флаги, верили в возможность другого будущего, теперь лежали тела — сгоревшие, растерзанные, изломанные так, что невозможно было различить лица, понять, кто был кем: шахтёром, крестьянином, юношей, стариком.

Грузовики дымились на обочинах, некоторые всё ещё вспыхивали редкими языками пламени, треск металла напоминал редкий, рваный хрип умирающего.

Ветер носил обрывки одежды, обломки винтовок, потрёпанные куски самодельных флагов, на которых едва угадывался выцветший цветок Солнца — тот, что должен был быть символом новой жизни, а стал теперь только знаком мёртвой мечты.

Солдаты собирали оставшиеся ряды: методично, без суеты, проверяя тела, добивая шевелящихся, забирая оружие, разбивая каблуками чужие амулеты и крестики.

Они не праздновали. Они не кричали. Они работали. В их глазах не было ни ненависти, ни жалости — только холодная необходимость закончить начатое.

И когда всё было кончено, когда над полем осталась только гарь и шорох пожухлой травы под ветром, они ушли так же ровно, как пришли, оставив за собой место, где когда-то люди мечтали стать свободными.