Когда над Кинганой опустился медленный, густой закат, окрашивая небо в тяжёлые цвета запёкшейся крови и выгоревшей земли, к западу от деревни появилась небольшая колонна — усталые, иссечённые боем фигуры, двигавшиеся медленно, но несломленно. Их было немного — едва ли сотня человек из того отряда шахтёров, что когда-то, полные надежд и веры в светлое будущее, вышли навстречу переменам. Теперь каждый их шаг был шагом через боль. Каждый взгляд — немым криком потерянных друзей. И всё же они шли, сохраняя остатки строя, сжимая в руках старые винтовки, оружие, добытое в боях, несущие с собой ту самую последнюю веру, которая не умирает даже тогда, когда умирают все мечты.

Дюпон наблюдал за их приближением с небольшой высоты, стоя на обгоревшей стене бывшей администрации Кинганы. Он не сказал ни слова, не приказал трубить сбор или выстраивать встречный караул - просто ждал.

Жоэль, узнав его среди пыльных фигур бойцов, отделился от колонны и, не ускоряя шаг, направился прямо к нему, потянув за собой весь свой путь, весь свой тяжкий опыт поражения и надежды.

Они стояли напротив друг друга — молча, не разрывая взгляда, в котором переплетались упрямство, боль, горечь разочарования и, самое главное, та особая тяжесть понимания, когда уже не нужны слова, чтобы выразить то, что пережито.

Дюпон медленно спустился с обломков стены, подошёл ближе, так, чтобы между ними осталась всего лишь пара шагов. В этом приближении не было враждебности, не было проверки силы — только уважение двух людей, прошедших свои войны, потерявших свои армии и всё же сохранивших в себе ту искру, ради которой стоило начинать путь заново.

— Ты пришёл, — сказал Дюпон наконец, голосом низким, хриплым от усталости.

Жоэль кивнул. Его лицо было жёстким, губы сжаты, как у человека, вынужденного признать перед собой то, что он долго отрицал.

— Я пришёл, — повторил он, и в этих двух словах было всё: дорога, потерянные товарищи, кровь на руках, слёзы матерей, крики детей в разрушенных деревнях.

Он замолчал на мгновение, будто собираясь с духом, и затем, медленно опустился на одно колено перед Дюпоном, склонив голову в древнем жесте присяги, не перед человеком, а перед идеей, перед самой землёй, которой они оба были обязаны всем, что у них осталось.

Дюпон молчал. Он не спешил поднимать юношу, знал: такие клятвы не дают легко. И такие союзы не заключаются словами. Спустя несколько мгновений Люк протянул руку, положил её на плечо Жоэля и тихо произнёс:

— Вставай. Ты мне нужен. И твоей земле тоже.

Когда Жоэль поднялся, медленно, словно каждое движение давалось ему через боль, накопленную за многие месяцы скитаний и поражений, их взгляды вновь встретились — не как взгляды командира и подчинённого, не как взгляды победителя и побеждённого, а как взгляды двух людей, переживших один и тот же ад, но сделавших из него разные выводы, и теперь готовых идти вместе, потому что другого пути больше не существовало. Дюпон жестом подозвал ближайших офицеров штаба — Орлова, Нгаму, нескольких лейтенантов, среди которых были и те, кто уже успел проявить себя в боях, и коротко, без излишних церемоний, представил Жоэля:

— Жоэль Макаса, — сказал он, и в голосе не было ни намёка на сомнение, ни тени снисходительности, — отныне офицер сил сопротивления.

Он повернулся к Жоэлю:

— Твоя задача — связь с народом. С теми, кто ещё остался в деревнях, в шахтах, в маленьких поселениях, которых не коснулась рука генерала. Ты знаешь их язык. Ты знаешь их страхи. Ты знаешь, за что они будут сражаться, и чего они никогда не примут.

Жоэль стоял молча, слушая, впитывая в себя каждое слово.

— Твои люди, — добавил Дюпон. — Останутся с тобой, под твоим командованием, но теперь — в составе единой армии.

Он сделал паузу, короткую, тяжёлую, как удар молота по раскаленному железу:

— Мы больше не стаи одиночек. Мы — армия. И если уж решили сражаться, то будем сражаться как единое целое. Иначе погибнем. Каждый в своём углу. И тогда не останется никого.

Ответ Жоэля был столь же прост, сколь и окончателен: он не произносил длинных речей, не бросал громких клятв, не говорил о долге или о славе, потому что всё это было уже сказано тем путём, который он прошёл, теми потерями, которые он пережил, и той тяжестью, что теперь навсегда легла на его плечи. Он лишь снова коротко, тяжело кивнул.

Когда бойцы Жоэля, уставшие, но всё ещё живые, начали вливаться в ряды армии Дюпона, встречаемые короткими, молчаливыми кивками тех, кто уже стал частью этого нового сопротивления, в воздухе Кинганы впервые за долгие месяцы появилось то неуловимое ощущение силы, которая растёт не благодаря приказам, не благодаря страху или выгоде, а благодаря внутреннему, тяжёлому согласию тех, кто решил: достаточно. Достаточно умирать поодиночке. Достаточно ждать милости от тех, кто не знает жалости. Достаточно верить обещаниям, за которыми всегда скрывается кровь. Теперь у них было только одно друг для друга: путь, ведущий через пыль, боль и смерть к той земле, которую ещё можно было спасти.