Дюпон остановился у порога, молча, тяжело дыша, с лицом, на котором отпечатались все пройденные бои, все пережитые страдания, но в котором сейчас, в этот единственный миг, было только одно — желание.

Они не бросались друг к другу, не произносили ни слов любви, ни обещаний вечности — их жесты были медленными, почти осторожными, как у людей, слишком хорошо знающих цену прикосновения в мире, где каждый новый день может стать последним.

Дюпон сделал шаг вперёд, и Серафина поднялась навстречу ему, не спеша, плавно, словно тянулась из глубины своих страхов, своей боли, своей надежды — и когда его рука коснулась её лица, шершавой, натруженной ладонью, в этом касании не было ни грубости, ни властности. Только бережность.

Серафина прижалась щекой к его ладони, и её дыхание смешалось с его тяжёлым, прерывистым дыханием, и в этом слиянии дыханий, взглядов, дрожащих теней на стенах не было ничего от юношеской страсти, от бездумной пылкости влюблённых. Было только тихое, безмолвное соглашение двух душ, слишком израненных, чтобы верить в иллюзии, но всё ещё способных на нежность и любовь, пусть и тяжёлую, полную боли, полную страха потерять друг друга снова.

Когда их губы встретились — медленно, осторожно, почти священно — весь мир за пределами этой комнаты исчез. Не было больше войны. Не было крови. Не было разрушенных деревень, умирающих детей, предательства.

Была только она.

Был только он.

И было то прикосновение, в котором сливались все их невыраженные клятвы, все страхи, вся тоска по утраченной жизни, которую они всё ещё хотели спасти хотя бы здесь, в этой единственной ночи.

Он поднял её на руки, с той осторожностью, с той нежной бережностью, с какой берут в ладони что-то бесконечно драгоценное и бесконечно хрупкое, и отнёс к скромному, застеленному циновкой ложу, где едва различимый запах трав и старой ткани напоминал о детстве, о мире, где ещё было возможно забыть о боли хотя бы на одну ночь.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых не было ни страха, ни стыда, только абсолютное принятие, безоговорочное доверие, и когда он начал раздевать её она не отводила взгляда, позволяя ему видеть её всю, такую, какой она была: живую, трепетную, сильную.

Их тела встретились не в порыве дикого желания, не в спешке, порождённой страхом перед рассветом, а в том медленном, глубоководном слиянии, которое бывает только у тех, кто знает цену одиночеству. Кожа к коже, дыхание в дыхание, удары сердец, сливающиеся в один тяжёлый, рваный ритм — их любовь была тяжёлой, как сама жизнь, и в этом тяжёлом движении, в этом мучительном, сладком преодолении боли, страха, усталости, рождалась не просто страсть. Рождалась новая клятва. Без слов, крика, обещаний. Клятва быть рядом, вместе, живыми.

Когда всё закончилось, когда мир снова стал медленным, тяжёлым, наполненным только их дыханием, только их телами, сплетёнными в одной точке вечности, они не говорили ни слова.

Дюпон только сильнее прижал девушку к себе, уткнувшись лицом в её волосы, впитывая в себя её тепло, её запах, её жизнь, а Серафина закрыла глаза, положив ладонь ему на грудь, слушая тяжёлый, упрямый стук его сердца, зная, что оно будет сражаться за неё, за их людей, за эту землю — до самого конца.

Дюпон лежал, не спя, прислушиваясь к ровному дыханию Серафины, укрывшейся в его руках, и в этой тишине, нарушаемой только тихим скрипом дерева, вздохами ветра за обшарпанной стеной и отдалённым посвистом ночных насекомых, было что-то такое, что не давало ему полностью расслабиться, полностью отпустить бдительность, воспитанную годами войны и выживания.

Он знал: мир, подаренный им этой ночью, был слишком хрупким, слишком невозможным, чтобы продлиться долго.

И когда первые слабые отблески зари начали окрашивать восток в бледные, размытые тона, он увидел это — тонкую, едва различимую полоску чёрного дыма, медленно поднимающуюся над горизонтом, рассыпаясь в предрассветном свете, как предвестие грядущей бури.

Медленно, очень медленно, словно каждый жест требовал сосредоточенности воина, поднялся с ложа, осторожно укрыв Серафину одеялом, и подошёл к окну. Стоя там, в полутьме, облокотившись на потрескавшуюся раму, он смотрел, как догорает их короткое счастье, понимая, что война снова нашла их.

Когда первые бойцы начали появляться на улице, натягивая наспех бронежилеты, проверяя оружие, перебрасывая короткие, резкие команды через плечо, в атмосфере поселилось то особое напряжение, которое невозможно было ни скрыть, ни притупить: воздух стал плотнее, тяжелее, словно каждая частица наполнилась электричеством ожидания, и даже пыль, поднимаемая торопливыми шагами, казалась частью этой сгущающейся грозы.

Дюпон стоял у двери, держа автомат за ремень, и молча наблюдал, как его люди собираются в группы, как офицеры отдают первые распоряжения, как бойцы проверяют друг друга взглядом, не спрашивая лишнего, не нуждаясь в объяснениях.

Все знали: дым на горизонте никогда не бывает случайным.

Серафина, накинув на плечи тонкое покрывало, вышла к нему, тиха, как утренний ветер, и в её глазах, всё ещё полных теплом прошедшей ночи, уже отражалась та же тревога, что витала вокруг. Она ничего не сказала. Просто встала рядом, касаясь его плеча своим плечом, разделяя с ним эту тишину перед новой бурей, это тяжёлое знание того, что их путь снова ведёт сквозь огонь.

Дюпон, не отрывая взгляда от чёрной полосы дыма, медленно, словно окончательно прощаясь с иллюзиями, выдохнул: