Н’Диайе спустился с трибуны медленно, с той торжественной тяжестью, с какой старые правители в древности выходили к народу после кровавых жертвоприношений, чувствуя за своей спиной не просто власть, но обострённое, почти осязаемое чувство собственной исторической неизбежности.

Он остановился у тела, опустился на одно колено, небрежно подхватил за волосы отсечённую голову Мбуту и, подняв её высоко над собой, словно трофей охотника, предъявил её площади, городу, стране. Голова качалась в его руке, тяжёлым, кровавым плодом, вырванным из гнилого сада старого порядка.

— Смерть старому миру, — произнёс генерал, и его голос, тяжёлый, гулкий, проник в самую плоть толпы, вибрируя в костях, заставляя людей невольно опускать головы ещё ниже, словно в страхе перед новым богом, перед новой эпохой, которая начиналась не с манифеста свободы, а с молчаливой клятвы крови. — Да здравствует новый порядок! Да здравствует Флёр-дю-Солей! — его крик был мощным, как раскат грома, но в нём не было радости, только холодная решимость.

Аэропорт Мон-Дьё, некогда гордость молодой республики, сегодня напоминал разорённый муравейник, в котором испуганные, усталые фигуры метались под жарким солнцем, не пытаясь больше скрыть свою панику, свою злобу и своё бессильное отчаяние.

На выгоревшем бетоне рулёжных дорожек стояли длинные колонны людей — мужчин и женщин в дорогих костюмах, в мятой форменной одежде, в дорожной пыли и испарине, с чемоданами, сумками, коробками, наваленными кое-как, будто сам порядок вещей больше не имел никакого значения.

Они были чужаками на этой земле, которой долго владели — через контракты, через договоры, через тонкие нити дипломатии, через иллюзию цивилизованного господства, — и теперь, потеряв власть, они теряли и саму возможность остаться.

Английские военно-транспортные самолёты, огромные серые туши, стояли в стороне, готовые принять свой живой груз: послов, торговцев, миссионеров, агентов компаний, их семьи, тех, кто считал, что земля Флёр-дю-Солей будет вечно кормить их амбиции и кошельки.

Солдаты и наемники Совета выстраивали коридоры между очередями — холодные, немые, с автоматами на груди и безразличием в глазах. Каждый, кто проходил мимо, чувствовал на себе их взгляд — взгляд не судей, не мстителей, а тех, кто знал: теперь эти люди ничем не отличаются от прочего мусора, который сметается с улиц после пожара.

Приказы были простыми: никаких вопросов, никаких задержек. Каждый, кто не успеет покинуть страну до вечера, будет считаться врагом народа, и никто больше не станет разбирать, где кончается дипломатия и начинается собственное выживание.

Погрузка проходила с той бездушной механичностью, с какой на скотобойнях перегоняют скот: короткими отрывистыми командами, тяжёлыми толчками прикладов, ударами сапогов по чемоданам и сумкам, криками женщин, теряющих из вида своих детей, и глухими стонами мужчин, давно разучившихся о чём-то просить.

Английские офицеры стояли в стороне, не вмешиваясь, не ускоряя процесс, не замедляя его — их присутствие, невидимое, но осязаемое, давало понять всем, кто пытался унести с собой хоть каплю достоинства: бесполезно. Они были здесь не для того, чтобы помогать. Они были здесь для того, чтобы подсчитывать.

Когда людей загоняли в грузовые отсеки, где сиденья были срыты ради большей вместимости, воздух наполнялся тяжёлым запахом страха, пота и горечи. Дети плакали в темноте. Женщины шептали молитвы на разных языках — французском, португальском, английском. Мужчины сидели, опустив головы, стискивая в руках кожаные портфели, папки с документами, бесполезные теперь, словно реликвии погибшей цивилизации, которые никто не хотел спасать.

На взлётной полосе очереди медленно истончались.

Небо над Мон-Дьё, вечно палящее и тяжёлое, казалось, давит на плечи уходящих, заставляя их спешить, пригибаться, исчезать в чреве серых самолётов, которые один за другим отрывались от земли, поднимаясь в прокопчённое небо с мрачным гулом обречённого бегства.

И в этом гуле, в этом грохоте турбин растворялась вся прежняя власть — власть старого мира, который больше не имел здесь ни опоры, ни защиты.

Последние, кто ещё оставался на полосе, задерживались не из-за надежды, не из-за упрямства, а потому, что не могли поверить до конца: мир, который они строили здесь десятилетиями, рушился не под ударами штыков, не под тяжестью осад или политических катастроф, а под тяжестью собственного равнодушия, собственной алчности, собственной глухоты к тому, как медленно, но неотвратимо менялось всё вокруг. Их не выгоняли — их просто выбрасывали. Так же, как выбрасывают мусор после бала, так же как сбрасывают ненужный груз за борт корабля, который тонет не потому, что встретил бурю, а потому, что его корпус давно прогнил изнутри.

Когда последний самолёт поднялся в воздух, оставляя за собой полоску выхлопов на бледном небе, когда последний фургон с погружёнными ящиками скрылся за воротами старого терминала, на пустой полосе остались только военные грузовики и полустёртые следы колёс.

Особняк стоял в стороне от основного шоссе, утопая в зарослях старого сада, где кривые акации плотно смыкались над гравийными дорожками, и ни один случайный путник, даже под страхом смерти, не рискнул бы приблизиться к его стенам в ту ночь, когда под мраморными арками собирались новые хозяева Флёр-дю-Солей.