— Они идут.

И в этих двух словах, в этом тихом произнесении истины, заключалась вся суть того мира, в котором им предстояло выживать или погибнуть, но уже вместе.

ГЛАВА 11

Когда первый тревожный свет рассвета окрасил поломанные крыши Кинганы в тусклый, тяжёлый оттенок пепла, среди людей, выживших в недавних боях, начал медленно просыпаться не страх, не облегчение, но нечто иное — ощущение того, что прежний мир, к которому они привыкли, умер, и теперь, среди руин, среди запаха крови и выжженной земли, им придётся создавать новый — руками, голосами, сердцами. Никто не объявил об этом вслух, не трубил в фанфары, не звал на площади громкими лозунгами. Это было движение внутри — медленное, тяжёлое, заставляющее людей выходить из своих укрытий, собираться в группы, встречаться глазами, в которых ещё горели страх и боль, но в которых уже начинала тлеть та самая искра, которая делает толпу народом, а народ — силой.

Дюпон понимал: сейчас, в эти первые часы, гораздо важнее укреплять не стены и баррикады, а людей. И потому, когда солнце поднялось над обугленными пальмами, он вышел на центральную площадь, встал на груду битого камня — ту самую, на которой ещё недавно валялись тела павших — и, подняв руку, жестом призвал тишину. Люди подходили медленно: кто-то — с перевязанной рукой, кто-то — поддерживая раненного товарища, кто-то — держа за руку ребёнка.

Они собирались у подножия этого импровизированного постамента не потому, что кто-то приказал им не потому, что ожидали подарков или защиты, а потому, что в каждом из них созрела потребность услышать что-то, что могло бы дать смысл их боли. Когда площадь заполнилась молчащими, напряжёнными фигурами, Дюпон заговорил. Его голос был негромким, хриплым от бессонных ночей и табачного дыма, но каждое слово, произнесённое им, ложилось тяжело, прочно, словно камни в основание новой стены.

— Мы здесь, — сказал Дюпон, — не потому, что нас позвали. Не потому, что кто-то приказал нам. И не потому, что мы ищем смерти. Мы здесь потому, что за нами нет ничего. Ни домов, ни городов, ни мирных улиц, по которым можно было бы пройтись без страха. Ни чиновников, ни генералов, ни послов, которые заботились бы о нашей судьбе. Только мы сами. И эта земля.
– Он сделал паузу, давая словам осесть в сердцах тех, кто стоял перед ним — Они будут приходить. Они придут за этой деревней, за каждой хижиной, за каждым колодцем, за каждой женщиной и каждым ребёнком. Не потому, что мы опасны, а потому, что мы смеем быть живыми. И если мы хотим жить — нам придётся сражаться.

На следующий день, когда деревня ещё была окутана дымкой пережитых боёв, когда тела погибших всё ещё собирали по разрушенным улицам, а раненые заполняли каждый уцелевший дом, каждую тень под обвалившимися навесами, Серафина поняла: она больше не может оставаться в стороне.

Её место было здесь — не в роли зрителя, не в роли того, кто ждал приказов, но в роли той, кто создавал жизнь там, где вчера царила смерть.

Она начала с малого. С обхода тех, кто пытался организовать медицинскую помощь. Несколько женщин, несколько молодых парней, почти все без формального образования, с бинтами, грязными от пыли и крови, с короткими отрывистыми фразами, с руками, которые дрожали от усталости, но не останавливались ни на минуту.

Они не ждали приказов. Лечили так, как умели: вынимали осколки, перевязывали раны, поили водой, утирали лоб горячим, бредящим раненым. Но порядок был хаосом. Раненые валялись, где придётся. Продовольствие и медикаменты терялись, путались. Не было ни четких мест для перевязки, ни санитарной зоны, ни распределения ответственности. И если бы сегодня на Кингану обрушился новый удар, медицинский пункт погиб бы первым.

Серафина стояла в полутени разрушенной стены, наблюдая за этим тяжёлым, беспорядочным муравейником боли и выживания. В какой-то момент она поняла: надо изменить это. Потому что иначе все их жертвы будут напрасными. Иначе тот огонь, который они разожгли вчера на площади, сгорит сам в себе, задохнувшись в собственном пепле.

Первым делом Серафина собрала всех, кто ещё мог стоять на ногах, кто хоть как-то участвовал в заботе о раненых: стариков, женщин, подростков, даже двоих молодых бойцов, ещё вчера державших винтовки, а сегодня — бинты и примитивные носилки, сделанные из обломков мебели и грязных простыней.

— Мы должны навести порядок, — сказала она, и её голос, спокойный, ровный, но полный внутреннего жара, звучал сильнее, чем крики командиров на поле боя. — Здесь, в этих руинах, мы должны создать место, где человек сможет выжить.

Серафина разбила территорию уцелевшего склада на зоны: там, где не было стен — устроили перевязочные пункты, натянули простые тенты из брезента. Организовали путь для носилок: от ворот до самой зоны приёма раненых, чтобы потоки не пересекались, чтобы кровь и гной не растекались там, где ещё могла быть чистота. Определила, кто будет заниматься сортировкой больных: тяжелораненых, кого можно спасти, кого уже нельзя, кто нуждается только в воде и молитве.

Серафина работала первой: поднимала, перевязывала, вытаскивала, утешала. За ней шли другие — не из страха, не из слепого подчинения, а потому, что в ней, в этой тонкой девушке с запылённым лицом и ясными, упрямыми глазами, вдруг родилась та сила, которая ведёт людей за собой даже тогда, когда кажется, что мир уже кончился.

К вечеру, когда над Кинганой снова поползли тяжёлые, багровые тени заката, медицинский центр уже не был просто свалкой страданий, неупорядоченным скоплением боли, где каждый спасался, как мог. Он стал живым организмом. С чёткими маршрутами для носилок, с палатками для перевязок, с небольшим запасом воды и примитивными лекарствами, собранными по всему городу.

Бойцы, возвращающиеся с патрулей, знали, куда везти раненых. Женщины, потерявшие семьи, нашли работу и смысл в помощи. Подростки, ещё вчера прятавшиеся в подвалах, теперь таскали воду, помогали с перевязками, варили супы на скорую руку.