На третий день после первых переходов, когда ударная колонна Дюпона готовилась перегруппироваться перед подходом к юго-западному флангу столицы, он подошёл к Дюпону с кратким, почти будничным докладом.

— Район у Сухого холма пуст. Карта старая. Мы пройдём через овраги и проверим подступы. Если там хоть кто-то есть — мы увидим.

Дюпон не стал перечить. Он знал: Нгама не пойдёт вслепую, но, если уже решил — остановить его будет невозможно. Вместе с ним ушли тридцать два жандарма. Они шли легко, в расстёгнутых куртках, с рюкзаками, обмотанными проволокой, чтобы не болтались. Лица их были молчаливыми, движения — уверенными, а глаза — усталыми, но не пустыми. Это были люди, которые ещё знали, что такое порядок, и не хотели умирать в беспорядке.

Маршрут пролегал через сухую равнину, вдоль ручья, высохшего ещё до начала войны. Песок скрипел под ногами, жар поднимался от земли, и только редкие клочья кустов, обожжённых солнцем, нарушали монотонную линию горизонта.

Первые два часа прошли в тишине. Радио молчало. Птицы не пели. Только редкий хруст камня под ногами — и дыхание, тяжёлое, ровное, размеренное.

А потом один из разведчиков поднял руку. Он стоял, присев на одно колено, глядя вниз, в ямку, вдавленную в мягкий, рыхлый слой пыли. След. Чёткий, свежий, тяжёлый. Военный ботинок, с протектором, не стандартным для регулярной армии.

— Наёмники, — сказал Нгама, и не потребовалось объяснений.

Он присел, провёл пальцем по краю углубления, посмотрел на изгибы почвы.

— Шли группой. Не спешили. Значит, чувствуют себя уверенно.
– Он встал. — Пойдём по ним. Без шума. Без радиосвязи. Если остановятся — ждём команды.

И жандармы, молча, начали строиться в цепь, не подавая сигналов — каждый знал своё место. Они уходили в погоню — не за врагом, а за правдой, которую нужно было увидеть до того, как её спалит огонь.

След вёл их вверх по склону, где почва становилась плотнее, где на ней оставались уже не только следы обуви, но и вмятины от тяжёлых грузов: ящики, волочащиеся по земле, лямки, сдавливающие траву, пятна масла, стекло от разбитого прицела.

Наёмники не скрывались. Они шли с уверенностью тех, кто давно не встречал сопротивления, и потому перестал считать нужным его ожидать. Это было тревожнее, чем засада. Потому что беспечность врага — это всегда признак власти, или глубокой усталости, за которой обычно следует зверство.

На закате они заметили дым. Он поднимался тонкой чёрной полосой между двух каменных выступов.

— Стой. — Нгама поднял ладонь.

Отряд замер. Двое ушли вперёд, ползком, между кустов, с автоматами наперевес и взглядами, в которых не было ни страха, ни нетерпения — только холодная ясность. Вернулись через пять минут.

— Девять. Возможно, десять. Готовят еду. Один на дозоре. Но спит.

— Наёмники?

— Белые.

— Ты уверен?

— Один из них смеялся. С акцентом. Южноафриканец. Голос хриплый. Говорил о женщине. О ребёнке.

Он замолчал. Не нужно было продолжать.

Нгама не стал отдавать громких команд. Присел, развернул план на листе, нацарапанном ещё в штабе: склоны, позиции, укрытия.

— С востока — трое. Обход через сухую балку. Оглушение, не стрельба.

— С запада — шестеро. Окружение.

— Броневик не берём. Двигаемся пешком.

Он посмотрел на небо. Солнце уходило. Скоро придёт вечер. И с ним — их бой.

— Не открывать огонь, пока я не скажу, — произнёс он, медленно, почти шёпотом, но каждый услышал.

Жандармы начали движение.

Первый выстрел прозвучал не как команда, а как обострение тишины — тот момент, когда пространство сжимается до одного щелчка затвора, одного резкого вдоха, одной искры между жизнью и смертью. Он прозвучал с западного фланга, откуда двое жандармов заметили, как один из наёмников встал, зевнул, снял штаны и направился в кусты, где мог бы разглядеть их позиции, если бы пожил ещё полминуты. Пуля пробила висок, как игла — без лишнего звука, без падения тела, просто движение оборвалось на полпути, и фигура медленно осела в кусты. Остальные услышали только хруст.

С востока в лагерь вошли трое, как и было приказано — не стреляя, ползком, как тени, как угроза, которая дышит в затылок прежде, чем ударит. Один из наёмников, обернувшись, заметил движение — не сразу, не точно — и закричал, вскинув автомат, но не успел произнести ни слова: приклад жандарма врезался в основание шеи.

Бой вспыхнул внезапно. И сразу — кровью, грязью, огнём.

Наёмники, несмотря на неожиданность, были обучены — каждый из них прошёл через десятки боёв, и когда пули начали лупить по деревьям, они не метались, не кричали, а начали стрелять в ответ — точно, хлестко, без суеты.