Она тихо втянула воздух, с трудом, с горечью, будто вдох обжигал изнутри.

— Я... не могу больше, — выдохнула она. Её голос был хриплым, сломленным, но в нём не было истерики — только тот чистый, голый надлом, который бывает, когда слова больше не защищают. — Они приходят. Они умирают. Я только бинтую. Только глажу. Только прошу.

— И они идут дальше, — сказал Гатти.

Он повернулся к ней, его лицо было спокойным, будто каменное, но в глубине глаз было то, что не могли скрыть ни старость, ни боль: глубокая, почти отцовская любовь.

— Они идут. Потому что ты здесь.

Серафина отвернулась на мгновение, словно хотела спрятать глаза, но уже было поздно: её слабость, такая тщательно скрываемая, такая старательно подавляемая, уже открылась перед этим седым, усталым человеком, и теперь, вместо стыда, она чувствовала только странное, тяжёлое облегчение. Она больше не была одна.

— Я не знаю, правильно ли всё, что мы делаем, — прошептала она, едва слышно, как будто сама боялась признаться в этом даже себе.

— Правильно, — ответил он просто. — Потому что мы не делаем это ради себя. Мы делаем это ради тех, кто не может больше идти. Кто лежит в пыли, в крови, в слезах. Кто нуждается не в победе, а в том, чтобы кто-то остался рядом.

Он посмотрел на неё долго, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ни ожидания, ни укоров, только спокойное, молчаливое присутствие — то самое, которое может вытащить из бездны, не произнеся ни слова утешения.

— А ты осталась, — сказал он. — Ты здесь. И пока ты здесь, пока ты не убежала, не исчезла, не замолчала — ты уже спасаешь. Даже тогда, когда тебе кажется, что нет сил. Особенно тогда.

Серафина медленно выпрямилась, вытерла лицо тыльной стороной ладони, уже не пряча слёз, уже не стыдясь их. Слёзы не исчезли — но в них больше не было крика, не было беспомощности. И когда она посмотрела на него, уже почти с улыбкой, уже почти с возвращённым дыханием, кивнула:

— Я здесь, отец.

— И я, — ответил он. — Пока мы оба здесь, Кингана держится.

Они сидели рядом ещё долго — в тишине, которую не нарушали даже шаги часовых за пределами стены. А потом она встала, тяжело, но уверенно и ушла — туда, где её снова ждали.

ГЛАВА 12

Штаб собрался в рассветные часы, когда воздух над Кинганой ещё не раскалился под тропическим солнцем, но уже дышал тревогой, когда птицы замолкали внезапно, как будто чувствовали приближение чего-то большого, и когда даже ветер, стелющийся по пыльным улицам, казался слишком осторожным, чтобы нарушать тишину.

Комната, в которой они собрались, раньше была складом — небольшое помещение с кирпичными стенами, деревянным потолком, укреплённым металлическими балками, где теперь висели карты, размеченные карандашными линиями, и листы со списками имён, маршрутов, мест, где можно было ещё найти еду, патроны, воду, людей.

Дюпон стоял у карты, не оборачиваясь, пока входили остальные: Нгама, в потёртой жандармской куртке, с суровым взглядом человека, которому больше не нужно объяснять, зачем он здесь; Грегуар, с повязкой на плече и выражением немого недовольства, как у пса, чья шерсть всегда пропитана гарью и гневом; Жоэль, всё ещё в своей старой рубашке шахтёра, с глазами, в которых усталость давно уступила место той особой внутренней решимости, что делает бойца больше, чем оружие.

— Мы не сможем победить их в лоб, — сказал Дюпон, даже не дожидаясь, пока все усядутся. Его голос был тихим, но в нём чувствовалось железо: не жестокость, не ярость, а та суровая ясность, которая бывает у тех, кто принял решение и теперь выносит его на чужие плечи.

— У них техника, наёмники, снабжение от британцев. Мы же — люди. Люди с волей, с местностью, с той памятью, которой у них нет. Мы не армия. Мы — идея. И если мы не станем ей по-настоящему, нас сотрут.

Он повернулся к остальным, и во взгляде не было ни пафоса, ни страха — только усталое знание: они подошли к границе. Границе между выживанием и наступлением. Между памятью и историей. Между тем, чтобы удержать деревню — и тем, чтобы вернуть страну.

— Первый этап — Сен-Маран, — сказал Нгама, проводя указкой по карте. — Мы подойдём с юго-востока, через старую дорогу, которую они считают непроходимой. Там ещё осталась протоптанная тропа, мы очистим её с вечера. Если выдвинемся рано утром — сможем обойти их укреплённый блокпост у моста. Наша цель — взять населенный пункт до того, как они поймут, что он снова стал важным.

— Важно не только направление, — добавил Грегуар, в голосе которого слышалась особое напряжение. — Мы идём не за территорией. Мы идём за правдой. А правда, Люк, это самое хрупкое оружие. Один неудачный шаг — и мы станем такими же, как они.

Он посмотрел на Дюпона, и тот кивнул.

Жоэль молчал долго. Он не был стратегом, не держал в голове маршруты и логистику, не знал, сколько снарядов нужно на взвод, и как долго продержится радиостанция без ремонта. Но он знал другое — и именно это он сказал, когда все посмотрели на него.

— Нам нужно, чтобы люди видели, зачем мы идём. Чтобы деревни открывали нам ворота, а не запирались. Чтобы нас кормили не из страха, а потому что мы — свои.

Он провёл пальцем вдоль деревень, обведённых карандашом.