— Остальные объекты, — продолжил офицер, — либо находятся в зоне боевых действий, либо уже захвачены войсками Временного Совета. Особую тревогу вызывает район Ла-Креюз. Мы утратили связь с конвоями снабжения. Предположительно, склады и часть инфраструктуры перешли под контроль генерала Н’Диайе или местных группировок, примкнувших к нему.

Дюпон не перебивал. Он слушал, как Лемуан, который знает цену каждому слову, продолжал доклад, стараясь держать голос ровным, но невольно срываясь на едва уловимые оттенки напряжения, когда касался особенно опасных тем.

— По имеющимся сведениям, — продолжил капитан, перелистнув страницу, где аккуратным, почти церемониальным почерком были нанесены данные последней разведки, — в ряде северных районов начались попытки диверсий против инфраструктуры. Имеются случаи саботажа на электростанциях, на насосных станциях перекачки. Под подозрением остаются местные рабочие комитеты, которые ранее поддерживали связь с администрацией Мбуту, а теперь, по всей вероятности, пытаются играть на обе стороны.

Он сделал короткую паузу, словно проверяя, не слишком ли сильно надавил на рану, которая и без того пульсировала под тканью приказов и директив.

— Риски нарастают, господин директор. Если в ближайшее время не будет организована эффективная зачистка ключевых узлов снабжения, можно ожидать обрушения всей цепочки от добычи до экспорта в течение двух—трёх недель.

Капитан поднял взгляд на Дюпона. В этом взгляде не было ни страха, ни надежды — только голая, обнажённая реальность, которая всегда приходит в штабы после первых поражений, когда героизм уже истощён, а расчётливость становится единственной валютой выживания.

— Франция настаивает, — добавил он чуть тише, — на необходимости перехода к более активным мерам. Полномасштабная милитаризация производственных объектов одобрена. Поддержка местного населения больше не рассматривается как приоритет.

Он замолчал.

В комнате повисла тишина, густая, будто на землю опустился невидимый купол, заполняя собой каждую трещину в стенах, каждый клочок изношенного воздуха. Капитан Лемуан, закончив доклад, не сделал ни одного лишнего жеста, ни попытки облегчить тяжесть сказанного шуткой или дежурным выражением надежды, потому что в таких обстоятельствах любая ложь звучала бы только горше, чем молчание.

Дюпон сидел, не двигаясь, его пальцы медленно чертили невидимые линии на краю стола, словно прокладывали на этом древнем, потрёпанном дереве маршруты, которые уже не вели ни к спасению, ни к победе, а только к неизбежной, тяжёлой необходимости идти вперёд, потому что возвращение было невозможным.

— Поставьте меня в известность о подготовке планов по укреплению шахт, — сказал он наконец, голос был низким, ровным, без оттенков эмоций, но в каждом слове звучала та тяжесть, которая приходит только к тем, кто принимает на себя груз целой умирающей страны.

Капитан коротко кивнул, чётким, отработанным жестом, развернулся на каблуках и вышел, оставляя за собой не просто тишину, но ту вязкую, удушающую атмосферу, в которой каждое решение было уже не выбором, а приговором.

Когда дверь за ним закрылась, Дюпон позволил себе опустить голову на руки в тяжёлом смирении.

На столе перед ним лежала карта: рваная, исписанная пометками, покрытая пятнами старого пота, крови, чернил. Шахты. Рудники. Города-призраки, ещё вчера полные жизни, сегодня — всего лишь названия, объектов которых больше нет. И над всем этим — холодный, безжалостный приказ: сохранить, любой ценой.

Дюпон поднялся. В окне над городом уже собиралась ночь. Ночь, которая не несла с собой ни отдыха, ни спасения.

Ночь опустилась над Вилль-Роше густым, почти осязаемым покрывалом, в котором не было ни звёзд, ни надежды на дождь, только чёрная, вязкая пустота, сквозь которую прорывались редкие вспышки света от сигнальных огней на крышах зданий да негромкие команды патрульных, отражающиеся эхом в улицах.

Дюпон сидел за столом, не включая лампу, позволив темноте заполнить комнату до краёв, будто желая, чтобы снаружи не осталось ни одной щели, через которую могла бы прокрасться жалкая тень сомнений.

На столе перед ним лежали те же карты, те же доклады, те же списки людей и машин, но теперь они были не просто инструментами анализа, не набором данных, а чем-то большим —

камнями в фундаменте решения, которое он знал ещё тогда, когда впервые увидел опустошённые деревни и услышал крики женщин, разрывающие горячий воздух этой умирающей страны.

Он не говорил ни слова. Он не нуждался в словах. Все аргументы были изложены, все оправдания закончились. Было только это тяжёлое молчание, в котором рождалась новая воля.

У него были силы. Не армии — не полки, не дивизии, не блестящие парады под звуки фанфар — но были отряды: сжатые в кулаки группы бывших легионеров, наёмников, добровольцев, которые знали цену приказу и не задавали лишних вопросов. У него была техника: изношенная, потерявшая блеск краски, но всё ещё смертоносная, броневики, грузовики, артиллерийские установки, закупленные годами ранее для защиты концессий и теперь, впервые, предназначенные не для охраны шахт, а для защиты людей. У него было оружие: старое, но проверенное, отлаженное руками тех, кто умел убивать быстро и без промедления. И, что самое главное, у него была поддержка. Не открытая, не размахивающая флагами — но достаточно сильная, чтобы знать: в Париже на него смотрят уже не как на хранителя местных интересов, а как на последний бастион цивилизованного влияния на этой кровоточащей земле.