Мы шли по узкой таежной тропе, болтая с Левицким о будущем обустройстве нашего прииска. Сафар шел впереди, насвистывая какую-то незатейливую мелодию. И вдруг я почувствовал то знакомое мне леденящее ощущение чужого взгляда в спину. Замолчав и резко обернувшись, я никого не увидел. Тайга стояла тихая, недвижная, лишь ветер шелестел в вершинах кедров. Но чувство опасности не проходило.

Сделав знак своим спутникам замолчать, я замедлил шаг, стараясь идти как можно тише, внимательно осматриваясь и прислушиваясь к каждому шороху. Сердце тревожно стучало в груди. Радость от утренних успехов сменилась тревогой и ощущением надвигающейся беды. Тайга, еще недавно казавшаяся такой щедрой и гостеприимной, снова явила свой звериный оскал.

Пройдя еще несколько десятков шагов, я вдруг услышал впереди слева какой-то шум — треск сучьев, приглушенные голоса. Я замер, прислушиваясь. Голоса были явно русские, Припав к земле, я осторожно выглянул из-за густых зарослей.

На небольшой полянке, у двух больших шалашей, суетились несколько мужчин. Одеты они были в рваные, грязные посконные рубахи и штаны, на ногах — унты, перевязанные выше колен сыромятными ремешками. В руках у них были тяжелые, заостренные колья. Лица их, обросшие щетиной, были изможденными и злыми.

«Беглые каторжники, — мелькнула мысль. — Или просто лихие люди, разбойники».

Глава 19

В этот момент один из них, видимо, заметил меня. Он что-то крикнул остальным, и все потрясая кольями, бросились в мою сторону. Я понял, что без схватки не обойтись.

— Готовьтесь к бою! — бросил я своим спутникам, поднимаясь во весь рост и вскидывая ружье.

Сафар и Левицкий тут же сделали шаг назад, что бы их не сразу приметиои.

Нападающих оказалось семеро. Обросшие, с горящими злобой глазами, одетые в серые посконные одежды, в рваных унтах, перевязанных выше колен ремешками, в войлочных шапках, они шли вперед, потрясая кольями и выкрикивая ругательства.

— Эй, кол тебе в рот! — злобно щерясь, заорал передний. — А ну стой, мать твою так!

Словно я собирался убегать. Остальные сбавили бег, с поднятыми кольями приближаясь.

— Стой, говорю! — повторил, задыхаясь, другой — здоровый мужик в широких портах. — Жизни ваши не тронем, а одежда, обутки — наши будут.

Мне от таких заявлений, захотелось пальцем у виска покрутить.

В ответ на такое хамское заявление Левицкий тут же в кинул ружье и прицелился в говорившего.

Я окинул их внимательным взором. Ввалившиеся щеки, трясущиеся рты с цинготными пустыми деснами. В глазах отчаяние. Похоже, терять им тут нечего.

«Беглые, — мелькнула мысль. — Доведенные до крайности».

— Не подходи, а то застрелю, — произнес корнет, переводя ружье с одного на другого. — Освобождайте дорогу! А то худо будет!

— Да шо ты там сделаешь? — осклабился один из мужиков, крепкий чернобородый тип в меховом треухе. — Ну, подстрелишь ты одного. А остальные — может, еще одного. А нас — семеро! И оставшиеся вас троих как есть порешат. А так мы вас живыми отпустим.

— Экий ты, мил человек, дурной! — усмехнулся я. — А ну как именно тебя мы и подстрелим? Каково тебе будет?

— А стреляй! — неожиданно охотно согласился тот. — Нам и так хуже некуда. Так и так погибель. Подстрелишь, так и быть. Смерть приму за сотоварищей своих!

— Не выйдет. Как есть, по-твоему не выйдет! — жестко усмехнувшись, ответил я, держа его на прицеле, а другой рукой расстегнул кобуру и, немного приподняв револьвер, чтобы удобнее было его выхватить. — Знаешь, что это такое?

Только увидев мое оружие, чернобородый мужик спал с лица.

— Револьвер у него, ребяты. Шесть зарядов в нем. Помните, в Нижней тюрьме у офицера такой был? Положат они всех нас!

— Вот это точно. Тут ты прям угадал! — весело сказал я. — А кого не положим — тех ножами порежем. Правда, Сафар?

Наш башкир хищно усмехнулся.

Я продолжал осматривать нападавших. Вот старик с вытянутым, изможденным лицом. Кожа да кости, ноги дрожат, по длинному синюшному носу обильно стекает пот. Старик опустил кол на землю, опираясь на него, как на посох.

«Этот от ветра упадет, — мысленно прикидывал я. — Тот, что в широких штанах, хоть и покрепче, а тоже не ахти какой воин: вон у него зуб на зуб не попадает от страха. Вот этот чернобородый, что первым кинулся… тот, пожалуй, самый борзый…»

И не успел я ничего додумать про этого третьего, как тот с криком:

— Псюга, палач! — бросился на меня с высоко поднятым колом.

Я выстрелил из ружья почти в упор. Бегущий ткнулся в землю, перекатился через себя. Сколько-то времени он лежал неподвижно, затем руки его зашевелились, он поднял лохматую черную голову и зашипел хриплым простуженным голосом:

— Псюга! Стреляй! Казни, добивай!

И заколотил в неистовстве кулаками по земле, а крупные слезы потекли по его грязным щекам. Пуля, видимо, только задела его, не причинив серьезного вреда, но испугала до смерти.