— Избавил бы мои рученьки от мучений, — попросил старик. — Режет веревка, боль по всем костям. Куда я сигану? Ноги не несут!

Я поглядел на него — тщедушного, хилого, с бледными впалыми щеками, с ногами, подгибающимися в коленях — и развязал путы с его рук.

Старик, прихрамывая, заторопился к лесу. Ефим молча сидел, прислонившись к стволу кривой березки. Видимо, от потери крови и пережитого шока он здорово ослабел. Глаза его были закрыты, он тяжело и прерывисто дышал.

Беглые, тем временем, во все глаза смотрели на наши припасы, переложенные в котомку. Тут тот мужик, что был в широких портках, вдруг залопотал скороговоркой:

— Дай поесть, господин! Поесть, поесть! Живот выворачивает, оголодали — никакой мочи нет! Третий день маковой росинки во рту не было! Кинь кусочек, опосля убей хоть. Вкус хлеба забыл, напоследок хоть разговеться! Покорми, а потом и убей! Перед смертью хлеба хочу, картохи хоть сырой. Исхудали так, что порты с нас ползут.

Он завыл и затрясся, заламывая связанные руки, заелозил на коленях по земле, пытаясь подползти ко мне.

— Михайла! — позвал его раненый Ефим слабым голосом. — Терпи. Молитву читай, не вой по-жеребячьи, бо есмь от рождения ты человек.

Но Михайла определенно забыл, что он «человек».

— Ладно, заткнись! Накормим тебя, потерпи! — крикнул я, чтобы он успокоился.

Бродяга перестал выть, только жалобно всхлипывал, неловко тыча связанными руками в рукав, пытаясь утереть глаза.

Приковылял старик, неся в руках пучок листьев подорожника.

— Ай, заждались? Насилу сыскал подорожничек. Когда не надо, так его прорва кругом, а когда надо… — Он вдруг покрутил головой, глубоко вдыхая воздух.

Я взял у него подорожник, присел перед Ефимом. Выбрав самые крупные листья, наложил их на рану. Приложил сверху кусок холстины, перетянул обрывком веревки, завязал покрепче, осмотрел: все честь по чести, и поднялся с земли. Но пациент мои старания не оценил.

— Зря перевязывал-то, — слабым голосом сообщил Ефим.

— Не дури. Отчего это «зря»? Кровь остановили, а рана не смертельная.

— Ни к чему. Все одно — повесят нас на Каре, вздернут. Как есть, вздернут.

— На Каре? — замер я.

— Убили кого, что ли? За что такая крайняя мера? — полюбопытствовал Левицкий.

— Было дело! Из приставников он был. Наш мучитель. Произведен в надзиратели за особое усердие. Звали Чуркиным. Зверь, хуже некуда. Измывался над нами, как хотел. Старался, выслуживался. Мочи нашей человеческой не стало. Видит бог, не со зла мы, а от безысходности. Бунт у нас поднялся прошлой весной, ну, мы его и… а там сбежали. Насилу сюда выгребли!

«Оппа! Да мужики-то, оказывается, бежали с Кары как раз аккурат в то самое время, когда это делали и мы! Не со второго ли они острога? Отчаянные! И как только добрались до этих мест, не сдохнув дорогой!»

— А за что хоть сидели-то? — невольно поинтересовался я.

— Пострадали, мил человек, за мир православный, — вдруг заговорил старик, который все это время молча стоял рядом. — Все мы — одной волости Вепревской, что под Костромой. И вот неурожай вышел: народ там оголодал, пухнул с голодухи. Бунт учинил перед помещиком нашим, извергом, красного петуха ему в усадьбу пустил. Ну, на усмирение-то казаков вызвали. Ну и коих саблями посекли, нагайками до полусмерти побили, а коих — в железные цепи да в Сибирь-матушку, безо всякого сроку, навечно определили. А мы вот — до Кары добрались, да и там несладко пришлось. Вот и суди сам о наших грехах. А вы бы нас отпустили теперь, а? Мы бы, вот вам истинный крест, откупились бы. Для полюбовного согласья ничего бы не пожалели. Да только вот — нечем. Нету у нас ничего-о-о! От полноты сердца все бы отдали. Да нечем поклониться, голы мы, гольтепа и есть, ни кола ни двора.

Я слушал их сбивчивые, отчаянные рассказы. Беглые каторжники, доведенные до отчаяния голодом и несправедливостью. Они напали на нас не от хорошей жизни. Мое решение созрело окончательно. Риск есть, и немалый. Но потенциальная выгода — семь пар рабочих рук, которые сейчас готовы на все ради куска хлеба и шанса выжить, — перевешивала.

Главное — дисциплина и четкие правила.

— Ладно, — наконец произнес я, и голос мой прозвучал твердо, не оставляя места для сомнений. — Вставайте. Пойдете с нами. До нашего лагеря недалеко. Там вас накормим. А дальше — видно будет. Только уговор, и слушайте внимательно: никакого разбоя, никакого воровства, никаких глупостей и пререканий. Слово мое — закон. Малейшее неповиновение — и пеняйте на себя. Жизнь я вам дарую, но и спрошу за нее строго. Поняли?

Они смотрели на меня, не веря своим ушам. В их измученных глазах, еще полных страха, блеснула робкая надежда.

— Поняли, господин хороший, поняли! — торопливо закивал старик. — Век за вас бога молить будем! Не подведем!

Ефим и Михайла тоже молча, но энергично закивали.

Я развязал им руки.

— Пошли. Только тихо. И чтобы без фокусов. Мои люди будут за вами присматривать.

Так в нашей маленькой артели неожиданно появилось пополнение — семеро беглых каторжников. Я понимал, что иду на большой риск, но интуиция подсказывала, что этот риск может окупиться сторицей. Первым делом их накормили, дали возможность отмыться и даже одежду выделили. Дав им немного отдохнуть, мы приставили их к делу: собирать дрова, помогать по лагерю. А я уже прикидывал, как их отчаяние и жажду жизни направить в нужное русло.

Глава 20

На следующий же день поутру я провел блиц-переговоры с нашими новыми сотрудниками.

— Значит, мужики. Наши условия такие: рупь в день, работаете наравне с нашими. Кормим как положено, опять же, избу срубим. Идет?

— А зимой што делать будем? — тут же спросил Ефим.

— Ты сейчас о своей шкуре побеспокойся, что там на зиму загадывать? — оборвал его Софрон.

— Ну, ин ладно! — согласился тот, и контракт был заключен, как водится на Руси, посредством рукопожатия, со всеми. Никто не спорил и не показывал характер.