Я же отбросил ружье и выхватил револьвер.

Левицкий и Сафар пока не стреляли, но были готовы. Ствол револьвера смотрел на беглого в широких портах, тот с испугу попятился, не зная, что ему делать. Остальные, оробев, сами кинули свои жердины, понимая бесполезность сопротивления.

— У-у, волчья сыть! Душегуб проклятый! — стонал на земле раненый.

Я взвел курок, одной рукой стянул с себя пояс.

— Эй, старик, а ну-ка свяжи руки своим сотоварищам! Сафар, Владимир, подавайте ему ремни!

Старик покорно исполнил то, что я ему велел. Когда последний из беглых оказался связан, Сафар подошел и связал руки самому старику. Раненый чернявый мужик продолжал кататься по земле и стонать:

— Добивай револьвером! Секи голову! Чего ждешь, ирод!

В его округлившихся глазах была безысходная горесть и отчаяние.

— Отпустите вы нас, господа хорошие! — вдруг прошамкал старик, падая на колени. — Просим именем Господа нашего Иисуса Христа. Во имя честного и пречистого тела. Во имя честной и пречистой крови Христовой.

Я криво усмехнулся:

— О пречистой крови Христовой баешь, а меня только что порешить собирались. Кольями забить, как собаку. А теперь, как вышло не по-твоему, так в веру ударился. Иль у меня кровь-то бесова?

Чернявый мужик крикнул старику:

— У кого волю просишь? Все они, господа, на милость неподатливы, урожденные от ирода, от нечестивцев!

Старик вздохнул:

— Такая уж наша доля каторжная!

Мы с товарищами многозначительно переглянулись. Ну, так и есть. Беглые!

Я спросил:

— Ну и откуда вы, беглецы, будете? С этапной партии или с рудников амурских? Чего замолкли? Вот как сдам я вас ближайшему начальству, в арестантский дом, — имена, прозвища ваши там быстро сыщутся!

Раненый заскрежетал зубами, перевалился на спину, ругаясь самыми последними словами.

— Рану бы ему заткнуть, — попросил один из них. — Изойдет ведь Ефимка кровью-то. Господин хороший, сделай уж божецкую милость!

— Ладно уж, сделаю, — буркнул я. Жалко мне что-то стало этих повязанных и униженных бродяг: сам недавно был почти таким же.

Сафар, поигрывая ножом, подошел к чернявому:

— Ну, раб божий Ефим, показывай свою рану.

Ефим застонал.

— Больно? Резать одежду?

Ефим замотал головой и прохрипел:

— Тяни.

Кое-как наш башкир стянул окровавленную одежду.

Мы осмотрели рану. Кровь сочилась, но не сильно.

— Ну, божий разбойничек, повезло тебе, — посочувствовал я бродяге. — Кость целехонька! Поторопился я, пуля не в сердце ушла, а выше, в плечо. Свезло.

Говоря это, я одновременно в уме прикидывал варианты. Ситуация требовала решения, и быстрого. Эти семеро — проблема. Оставить их здесь, связанных? Развяжутся, или их найдут звери, или замерзнут. Негуманно, да и небезопасно для нас — если выживут, могут затаить злобу или навести на наш след кого похуже. Отпустить просто так? Тоже не вариант. Они знают о нас, знают, что у нас есть оружие и припасы. Голодные и отчаявшиеся, они могли вернуться или продать информацию о нас каким-нибудь хунхузам или властям, если доберутся до какого-нибудь поселения.

«Убить? — мысль была короткой и неприятной, как укол ржавой иглы. — Самое простое решение. Никто ничего не узнает». Но что-то внутри воспротивилось.

Одно дело — отстреливаться от бандитов, другое — хладнокровно добивать этих оборванцев, пусть и напавших первыми. Они были жалкими, доведенными до ручки. Жизнь научила меня многому, в том числе и тому, что грань между зверем и человеком порой очень тонка, особенно когда речь идет о выживании. К тому же, репутация палача мне была ни к чему перед моими же людьми.

«Отвести их к гольдам или другим местным племенам? Сдать властям?» Это значило бы привлечь к себе ненужное внимание. Да и куда их тащить? И что с ними сделают те же гольды или власти? Скорее всего, ничего хорошего.

Оставался еще один вариант, самый рискованный, но, возможно, и самый выгодный с точки зрения нашей ситуации. Взять их с собой. Да, это семь лишних ртов. Да, это потенциальная угроза бунта или предательства внутри нашего и без того шаткого коллектива. Но с другой стороны… это семь пар рабочих рук. На прииске люди нужны как воздух. А эти, доведенные до крайности, сейчас были сломлены и напуганы. Если дать им еду, работу и надежду на нормальную жизнь, с ними можно будет справиться. Главное — сразу показать, кто здесь хозяин, и держать их в ежовых рукавицах.

Я вынул из своего заплечного мешка холщовый мешочек, в котором нес остатки провианта, и начал вытаскивать из него и складывать весь свой провиант обратно в заплечный мешок. Беглые смотрели на меня во все глаза, не понимая, что я задумал.

— Сафар, нарежь вот из этого полос! — протянул я мешочек башкиру.

Тот, используя нож, споро распорол мешочек по шву, потряс, похлопал ладонью, выбивая сор и пыль. В итоге получился кусок грубой, но чистой холстины.

— Ты, дедка, поищи поблизости подорожник, — сказал я старику. — Знаешь такой? Да не вздумай сигануть. Не то смотри! — Я выразительно махнул кольтом.