У меня внутри всё сжалось. Слово само вылетело:

— Чёрт… Ты где?..

— Сейчас я… я тут, у спортзала, — продолжала она. — В кустах сижу. Прячусь. Наблюдаю. Пока тихо.

— Сваливай, — отрезал я. — Немедленно. Вали оттуда к чёртовой матери как можно дальше. Я сейчас приеду.

— Макс, а как же…

— Я сказал — вали! Я разберусь.

Сбросил вызов. В голове уже собиралась схема дальнейших действий.

Я развернулся и зашагал быстрым шагом, в голове уже крутился маршрут, как и откуда подъехать, сколько времени это займёт.

— Эй, Яровой! Ты куда? — крикнул мне вслед Мордюков. — А удостоверение вернуть?!

Я на ходу обернулся, почти не сбавляя темпа, крикнул через плечо:

— Семен Алексеевич, можно я его оставлю? Как амулет. Как талисман. Я вам обещаю, я с этого опера… пример брать буду!

Он махнул рукой жестом уставшего человека, который и не удивлён, и не против, и уже всё сказал, что хотел.

— Забирай, — отозвался он. — Если правда как амулёт…

В кармане у меня было то самое, что он мне дал. То, что было завёрнуто в окроплённую кровью тряпицу. Особенная вещь — почти ничего по весу, но такая весомая по своей сути.

Моё старое служебное удостоверение.

На плотной красной лидериновой обложке, стершейся по краям, ещё виднелся золотистый герб. Корочка прогнулась, в ней — сквозное отверстие. Ровный, будто обожжённый край пробоины. След от пули. Она вошла под гербом, пробила обе половинки и застыла в теле того, кто его носил.

В ксиве — вклеенная карточка. Старое, выцветшее фото. На нём я.

Точнее, он. Малютин Максим Сергеевич. Старший оперуполномоченный.

Глаза живые и дерзкие. Упрямый подбородок. Лицо без улыбки, но открытое.

На самой карточке, по краю, расползлось тёмное пятно. Кровь. Впиталась в бумагу, подсохла, потемнела. Теперь она была цвета старой ржавчины.

Моя кровь. Тогдашняя.

Я держал корочку в руках и чувствовал, как по спине медленно идёт холод. Не от страха. От осознания того, что это не просто документ. Это след. Напоминание. Это я.

И теперь оно со мной.

Я добрался до нашей площадки, где вокруг столиков продолжали гудеть и шататься туда-сюда поддатые сослуживцы.

Мой рюкзак лежал там же, где я его оставил, под корявым деревом, у которого мы, едва приехав, сложили всё ненужное. Я сунул руку внутрь, нащупал стволы. На месте, все хорошо. Один — обычный, заводской. Второй — переделанный травмат. Оба лежали в потайном отсеке, под пачкой бумажек, бутылкой воды и парой ненужных мелочей.

Я давно стал таскать оружие с собой. Так, на всякий случай.

На улице жара. Рубаху поверх надевать на гулянку — лишнее. Поэтому стволы я и положил в рюкзак, когда собирался на проставу Вострикова.

Застегнул молнию, перекинул лямку через плечо.

— Ты куда? — услышал за спиной.

Кобра. Голос прозвучал с оттенком тревоги. Она увидела, как я тороплюсь. Прочла в моих движениях всё. Тоже не первый день опер.

Я не стал медлить.

— Потом расскажу, — бросил, не оборачиваясь.

По моему тону она поняла — дело серьёзное. Не время для вопросов. Но все же спросила:

— Можно с тобой?

— Нет, — отрезал я, не давая паузы.

Это было не грубо — просто чётко. Решение уже принято. И не обсуждается.

Она ничего не ответила. Все поняла. Только вернулась обратно, села на складной стульчик, сохраняя спокойствие. Но я заметил, как внутри у неё всё напряглось.

Я бросил в ее сторону беглый взгляд — обижена? Ну и пусть. Хоть и досадно, с одной стороны. Хотелось взять Кобру с собой, чтобы рядом был кто-то свой, близкий… А с другой стороны, я понимал, что не могу, не имею права рисковать ее жизнью. К тому же, я привык действовать один. По-своему. Жёстко. И не всегда по закону или инструкции.

Когда ты идёшь в одиночку, внутри спокойнее. Потому что знаешь — рядом никто не пострадает. Ни друг, ни женщина, ни командир.

А за себя — я как-нибудь разберусь. Не в первый раз.

Соколов тем временем уже окончательно влился в компанию. Братался с моими коллегами, обнимался через одного, хлопал по плечу Вострикова, смеялся громко, широко, как будто ничего не произошло. Улыбка у него, правда, была какая-то перекошенная — в ней чувствовалась фальшь, напряжение, словно за ней, будто за тонкой маской, пряталась злость, сжавшаяся змеёй где-то внутри.