Заглянув в свою спальню Жан увидел - на столе стоит миска с дымящейся, исходящей от жара похлёбкой, а Ула спит, свернувшись калачиком на постели.

Утром караван из двух запряженных волами телег, пары конных носилок с раненными, десяти всадников, девяти пеших и дюжины вьючных лошадей двинулся из Тамплоны на юг, по дороге в Леронт. Мощёная камнем дорога кончилась уже через час. Дальше пошла обычная, лишь чуть присыпанная гравием, местами поросшая травой грунтовка с глубокой тележной колеёй.

Караван двигался со скоростью тянувших телеги волов, то есть со скоростью неторопливого пешехода. С севера задул холодный ветер. Небо постепенно затягивало тучами.

Жан, воспользовавшись малой скоростью движения, решил поберечь зад и спину и пошел пешком, привязав своего иноходца за уздечку к бортику одной из телег. На этой телеге, поверх щитов, копий и трофейного тряпья, в трёх больших узлах был свален нехитрый скарб Орста и его отца. Отец лекаря — слепой старик — сидел на этой же телеге, рядом со своим добром. Орст шел рядом.

– Мне вот что интересно, Орст… Ты гораздо смуглее своего отца. Он, судя по виду, из южного Гетельда или из Медана, а ты… У тебя мать южанка? Из Анкуфа?

Слепой старик болезненно поморщился, и собрался, было, что-то сказать, но Орст положил ему руку на плечо. Пригнувшись прошептал в ухо:

– Всё хорошо, не волнуйся. Всё в порядке. Отдыхай. Я сам ему всё расскажу.

Старик кивнул. Орст, нежно погладив его по плечу, ускорил шаг, жестом приглашая за собой Жана. Тот тоже зашагал скорее. Обогнав свою телегу шагов на десять, Орст заговорил.

– Отцу тяжело вспоминать об этом. Тем более рассказывать. Я поэтому так - чтобы он нас не слышал… Отец был плотником на одном из торговых кораблей. Маму он повстречал в большом анкуфском порту - в Тигите. Они полюбили друг друга. А потом корабль отца снова ушел в плавание. Когда отец через год вернулся в Тигит, у мамы уже родился я. И отец не смог, не захотел снова её бросать ради моря. Он бросил моряцкую службу и остался с мамой в Тигите. Так они и жили. Своими руками построили на окраине дом. Отец зарабатывал, мастеря мебель. Мама работала в огороде. Чтобы сочетаться с ним законным браком, она приняла трисианство. Отец с детства был трисианином. У отца и мамы было ещё четверо детей. Я — самый старший. Младших отец учил плотницкому делу, а меня он пристроил подмастерьем к одному тигитскому лекарю, тоже триситанину. Я пробыл в подмастерьях почти два года. А потом на город напали альхамы.

– Кто?

– Истинно верующие, если дословно переводить с хали. Последователи пророка Урдата, гори он в аду, со всеми своими бесноватыми фанатиками!.. Это было семь лет назад. Мне было тогда, как этому вашему раненному мальчишке — лет пятнадцать. Когда альхамы напали на город, я был в доме своего учителя, вместе с другими его подмастерьями. Увидев клубы дыма над южной окраиной Тигита — там, где был родительский дом — я помчался туда, надеясь хоть как-то помочь родным… Но альхамы были уже повсюду. Нападение было неожиданным. Почти никто не сопротивлялся. Дикари врывались в дома, грабили, насиловали, убивали, пытали… Я прячась от них, пробирался переулками и огородами к дому… и опоздал. Может, в этом моё счастье? Успей я вовремя, вряд ли я смог бы защитить родных от зверства альхамов. Маму они изнасиловали, а затем изувечили и убили. Отец пытался им помешать, и за это они выкололи ему глаза и переломали руки. Но он всё слышал… - Трис милосердный, каждый раз, когда я вспоминаю всё это… Почему земля не разверзлась и не поглотила этих кровожадных тварей? Почему эти звери в человеческом обличье до сих пор живы? Как Эйль Вседержитель может терпеть эту мерзость в сотворённом им мире? Двое моих младших братьев были изувечены и убиты. Мою десятилетнюю сестрёнку альхамы увезли с собой, наверное, чтобы потешиться над ней в своём лагере, а после убить…

– Вижу, тебе тяжело рассказывать, - Жан положил руку Орсту на плечо. — Я уже всё понял. Прости, что своим вопросом…

– Нет уж, - Орст покачал головой.
– Раз я начал, то доскажу, чтобы больше к этому не возвращаться… Отец оказался единственным из семьи, кого я мог спасти. Я взвалил его на спину и так же, переулками, поволок в дом лекаря. Отец истекал кровью, просил, чтобы я его добил. Но я не мог этого сделать. Была уже ночь, когда я притащил отца к дому учителя. Но было светло как днём.
– Всюду был огонь.
– Альхамы ограбили и убили всех, кого хотели, а потом подожгли город и бежали в свои дикие горы. Лекарский дом тоже пылал. Мой учитель был распят изуверами на воротах собственного двора. С руками, воздетыми буквой V, как на скульптурах с вознесением Триса. На лбу они также вырезали ему букву V. Его живот был вспорот, глаза выколоты и… много ещё что… Они долго над ним глумились. Все ученики тоже были убиты, как и те раненные, которых учитель пытался спасти. Лекарский двор был завален искромсанными телами. Дом и пристрой пылали… Некому было спасать отца. Некуда бежать. Не осталось даже лекарских книг и инструментов — всё пропало в огне. Я один остался в живых. Единственный ученик лекаря. Лекарь-недоучка в разграбленном, горящем городе, полном убитых и раненных.

– Альхамы что же, вырезали весь город?

– Они убили примерно треть населения. — Почти всех трисиан. Тигитских язычников они не трогали. Только пограбили самых богатых из них. А местные альхамы — они этим горцам помогали! Многие годы тигитские альхамы жили с нами бок о бок, ходили в гости, дружили, а теперь… Это они подсказывали своим единоверцам, кто трисианин, кого убивать. С тех пор я не верю ни одному альхаму, ни одному последователю проклятого Урдата… Такая уж у них вера. Они не считают нас людьми. Людьми они считают только себя… Прежде я думал что слова Триса про Зверя внешнего, и про Зверя, таящегося в каждом человеке, это метафора, красивые слова. Оказалось - это правда. Простая, буквальная, страшная правда. Такая, от которой хочется убежать, спрятаться… Зверь есть в каждом из нас. Такова человеческая природа. Бороться со внутренним Зверем, держать его в узде, подчинять благим, человеческим помыслам — для этого мы созданы Эйлем. Этому учил нас Трис. Но в некоторых людях, и даже в целых народах Зверь уже победил. Они, думая, что поклоняются Эйлю, на самом деле поклоняются Зверю, принося ему всё новые и новые жертвы, расползаясь по телу мира, словно помертвение из загнившей раны… Но что было делать мне, глупому, беспомощному мальчишке? Отец умирал у меня на руках. Десятки других раненных умоляли о помощи. Я знал и умел чудовищно мало. Но я знал и умел хоть что-то. Я стал лечить, помогать и спасать, как умел.

– А почему альхамы просто не захватили Тигит? От кого они бежали? — полюбопытствовал Жан.

– Тигит тогда было под защитой Ортальского короля. Альхамы боялись, что король пришлёт войско на помощь, - Орст горько усмехнулся. — Через три дня, и правда, в Тигит примчалась Ортальская конница. К тому времени разбойников и след простыл. Даже самые активные наводчики из местных альхамов сбежали. Ортальцы оставили в городе небольшой гарнизон и снова ушли. А в Тигите с тех пор почти не осталось трисиан. Когда отец немного поправился, мы решили уехать из Тигита. В порту мы упросили капитана корабля идущего, в Пейлор, перевезти нас. Две недели болтанки в море, и вот мы в Пейлоре… А там тоже война. Меданский король сцепился с гетским. Город в осаде. Порт блокирован меданскими кораблями. Меданцы принуждают всех подплывших разгружаться за городом, чтобы в Пейлор не попало никакого продовольствия… Капитан ссадил нас на берег и мы с отцом пешком побрели… куда угодно, только бы прочь от войны.