– Выставили они против меня своего лучшего спорщика-богослова, отца Парцидия… Этот, конечно, бы не чета остолопу Авиту. Уж он и так меня, и эдак… И мне бы, дураку, уняться, согласиться, в конце концов с его аргументами, а я… - Низам сокрушенно махнул рукой.

– А ты?
– эхом переспросил Лаэр?
– Что ты?

– А я и его переспорил. Смог отмести, оспорить все его доводы. А он многие из моих доводов по существу оспорить не смог.

– Ну и молодец. Правильно, - Лаэр рубанул воздух рукой.
– Как бы этот твой Парцидий мог тебя переспорить, если ты прежде наловчился выигрывать в подобных спорах про нашу иларскую веру? С истиной трудно спорить даже тому, кто весьма умён и прочёл много книжек. А уж если истинную веру отстаивает человек искушенный…

– Да зря я его переспорил!
– махнул рукой Низар.
– Из-за этого и начались все мои беды в Эймсе. Ведь получилось, что я, при множестве народа, опозорил и укорил в незнании основ веры всех меданских епископов и аббатов. Этого они мне не простили… Простецы-то конечно, не поняли, кто кого переспорил. Меданцев на том диспуте было больше, и они своих поддерживали криками и рукоплесканиями, какую бы глупость те ни городили. Но все, кто поумней, всё поняли. Отец Эдисий мне сразу после диспута так и сказал: - «Уезжай поскорее из Эймса. Похоже, ты сильно их разозлил».
– Да только уехать я не успел. Схватили меня люди Гермольда. Поволокли на допрос. Стали выспрашивать, да выпытывать, отчего я столь сведущ в богословских вопросах, с какой тайной целью пытался публично опорочить меданскую веру? Три месяца я просидел в подземелье, а потом досточтимый король Суно был так милостив, что изволил выпустить меня на волю. Без единого со в кармане. И того, что стражники отняли у меня при аресте, мне, увы, не вернули. Все мои книги, записи, кошель с деньгами, дорогие одежды, инберовый посох странника, серебрянный рательский значок… Всего этого я лишился из-за своей гордыни. Хорошо хоть зубы и кости остались целы после допросов… Прежде богатые торговцы, и даже знатные господа не гнушались послушать истории о моих странствиях, поговорить со мной о разных чудесах света. Кое-кто даже приглашал меня, чтобы посоветоваться, дарил мне подарки. Но с тех пор, как я переспорил меданского богослова, а затем оказался в казематах, всё изменилось… Никто из местных богачей и знати теперь не хочет иметь со мной дела. Даже преподобный Эдисий не решается мне помогать. Кинет подачку, чтобы я от голода не умер, да на этом и всё. У меня даже нет денег, чтоб купить лошадь и уехать отсюда!

– И ты уже пять лет нищенствуешь тут, в Эймсе?
– удивлённо уставился на него Жан.

– Два года я бедствую. До этого жил себе припеваючи путешествовал порой из Эймса в соседние города. А потом случилась эта беда с религиозным диспутом… Если бы после этого мне было позволено хотя бы нищенствовать, то, поверь, я бы не бедствовал. Многие иларцы подавали бы мне, хотя бы в память о том споре, в котором я утёр нос местным меданским прелатам… Но даже просить у церкви подаяние мне запрещено. А также запрещено в разговорах с любыми людьми касаться религиозных вопросов, будь они неладны! Да я и сам теперь бегу от религиозных споров, как от огня. Пусть каждый верит как ему угодно.
– Я его за это не осужу и не одобрю. Хватит. Досыта я нахлебался этих диспутов… Я ведь тогда всерьёз верил, что правильными аргументами кого-то тут, в Эймсе, смогу убедить отринуть меданскую прелесть и перейти в истинную иларскую веру… Вот. Опять! Прости меня, господин, за резкие слова про твою веру… Ни одна вера не лучше другой. А мне и правда лучше вопросов веры в разговорах совсем не касаться.

– То есть ты уже два года маешься тут в нищете, - Жан покачал головой.
– Но ведь ты всё это время мог просто уйти из Эймса пешком. Мало ли других городов, в которых тебя не знают? Тёплым летом взял бы в дорогу немного еды…

– Идти пешком до соседнего города? А чем питаться в пути?

– Мыть посуду, вскапывать огороды, колоть дрова, — пожал Жан плечами.
– Да мало ли работы, за которую крестьяне могли бы накормить тебя миской похлёбки?

– Грязную работу я считаю не достойной философа, - скривил губы Низам.
– Не для того я семь лет корпел над свитками и манускриптами в Рателе, не для того объехал пол-мира, и имел беседы с величайшими учёными, купцами и властителями разных народов, чтобы на старости лет превращаться в обычного бродягу-поденщика. Порой кто-то нанимает меня как писца или как переводчика. Этим и живу.

– И ты что же, мог бы перевести какую-нибудь книгу с талоссокго языка на меданскй?
– заинтересовался Жан, вспомнив про талосские книги из библиотеки Лин.

– С какого именно талосского?
– высокомерно скривил губы Низам.

– А их что, много?

– Знаковая письменность Первого царства - Никто не знает, как эти слова звучали на самом деле. Слоговая письменность Второго царства. Тут у Рательских учёных хотя бы есть какие-то догадки о том, как звучал этот язык. Скарский язык Третьего царства. Уртальский Четвёртого царства. Сингарский язык Пятого царства самый лёгкий, и относится к той же языковой группе, что и хали, распространившийся сейчас по Северному Анкуфу.

– Э… И ты ими всеми владеешь?

– Я же говорю — я семь лет учился в Рателе.
– Самой известной Талосской академии… Правда, доказать этого я теперь не могу. Ни значка ни посоха у меня больше нет.

– То есть ты можешь перевести любую Талосскую книгу?

– Ну, не то чтобы совсем любую. Если эта книга относится к Первому царству, то перевод будет примерным, гадательным.

– Вот что, Низам. Я увезу тебя из Эймса в Тагор, а ты за это переведёшь мне три талосские книги. И научишь талосским языкам мою невесту — Элинору. Как тебе такое предложение?

– То есть ты… готов взять меня на жалование, как переводчика?
– просиял Низам.

– Нет. Я готов купить для твоего переезда в Тагор лошадь и кормить тебя в дороге наравне со всеми своими слугами. А в Тагоре посмотрим, правда ли ты способен перевести эти книги и научить Лин хотя бы одному из Талосских языков. Нанять ли тебя как переводчика, и какое жалование тебе платить - решит Лин. Если мы в Тагоре не сговоримся, ты просто поедешь дальше. В Медан, в Эбер, куда хочешь… А пока расскажи-ка мне, где тут, в Эймсе, можно прямо сегодня купить несколько вьючных и верховых лошадей.

***

– Ел?
– спросил Ги, нависая над Рикардом.

– Ел.

– Так иди мой.

– Но почему я? Другие тоже ели.

– По очереди.

– Но я не нанимался тут мыть котлы! И, тем более, в первый же день!

– Мне не важно, на что ты там нанимался. Пока мы в походе, все, кто в нашем отряде, должны придерживаться простых правил.
– Мыть за собой посуду, по очереди мыть котёл, содержать свои вещи в чистоте и порядке… Вот когда приедем в Тагор, можешь вспомнить, зачем ты там нанимался. А в походе все равны и должны соблюдать простые общие правила… Верно хозяин?