– Да, твоё величество, - Жан церемонно поклонился королю.
– Лучшей награды для меня и быть не может.

– Но ведь ты, получая в жены дочь покойного тагорского графа Рудегара, явно, надеешься получить ещё и графский титул?

– Насколько я знаком с обычаями Готарда, графский титул дается не женитьбой на дочке графа, а королевским приказом. Если ты, король, решишь, что я достоин быть графом Тагора, я с благодарностью приму это. Но я не ради графского титула выходил на турнир, а ради Лин… Ради прекрасной Элиноры. Для счастья мне и одной Элиноры довольно. В остальном же, да будет на всё твоя королевская воля.
– Жан ещё раз церемонно поклонился.
– «Требовать у короля графский титул, а тем более, публично, конечно, было бы дерзостью, даже сейчас, победив на турнире. Если король не захочет дать мне его, то не даст, выиграй я хоть сто турниров. А если захочет… Только бы теперь с Лин ничего не случилось. Что-то не нравится мне, как этот Арно на меня смотрит. Неужели он даже теперь, когда наш договор озвучен на всю столицу, всё-таки решится как-то мне помешать?.. Нет, вряд ли решится. Ведь король, фактически, уже назначил день моей свадьбы!»

Суно довольно покивал, услышав ответ Жана, а затем продолжил:

– В таком случае, прими от меня, как награду за победу в турнире, ещё и вот это золото!
– Король театрально швырнул Жану увесистый кошель. Кошель, не долетев, плюхнулся на траву. Подшагнув, Жан поднял его, оценил вес, и, довольно ухмыляясь, на вытянутой руке поднял королевский подарок над головой:

– Слава щедрому королю Готарда!
– крикнул он, что было сил.
– Похоже, на трибунах его услышали.

Нестройные, но многочисленные крики:

– Слава королю! Слава Суно!
– прокатились над ристалищем.

Король улыбнулся в бороду, довольно, как сытый кот, и, приветственно помахав публике рукой, уселся на своё высокое резное кресло.

Герцог Арно продолжал недовольно сверлить взглядом Жана, а сидящий совсем рядом с королём герцог Бруно, глянув на Жана, кивнул ему и поднял указательный палец вверх.

– Церемония завершена, господа. Уходим, - скомандовал распорядитель турнира.

Сигибер, развернувшись, торжественным медленным шагом двинулся в обратный путь. Ги подал Жану ларец, и тот, поняв намёк, положил туда увесистый кошелёк с королевским подарком. Потом Жан, вспомнив, что свиток остался у короля, метнулся обратно к помосту:

– А договор? Суно! Твоё величество! Договор-то ты забыл мне вернуть!

– Договор?
– король приподнялся с кресла.
– А, тот свиток? Теперь он будет хранится в моём дворцовом архиве. Полагаю, это более надёжное место, чем твой ларчик, - ответил король и глянул на герцога Арно.

Жан, услышав ответ, поклонился, и поспешил следом за уже двинувшимися в обратный путь герольдом и распорядителем турнира. Ги, поджидавший хозяина, сунул ему в руки ларец:

– Вот. Боюсь, для меня, одноногого, он стал слишком тяжелым и дорогим.

Жан, кивнув, взял ларец и похромал вперёд:

– А что тут значит такой знак, указательным пальцем вверх?
– уточнил он у идущего рядом Ги.

– Тот, что герцог Бруно тебе показал?..
– слуга довольно ощерился.
– Знак одобрения. Судья, в какой-нибудь игре, или споре так показывает, что добавляет твоей стороне ещё одно очко. А ещё, у знатных господ, если на что-то делаются ставки, тот, кто так поднимает указательный палец, показывает, что добавляет к ставке ещё одну монету.

– Ты что же, когда на меня на турнире ставил, так вот палец поднимал?
– уточнил Жан.

– Я?
– удивился Ги.
– Нет. Кто мне на слово поверит? Это только для знатных, для тех, к кого точно есть чем заплатить, у кого есть поместья или другой источник ренты. А мне, чтобы сделать ставку, надо наличность вносить… Мне бы, кстати, надо сбегать сейчас, забрать свой выигрыш. Отпустишь? Тут близко. Во-он у той трибуны букмекеры сидят. Я мигом, туда и обратно…

Солнце клонилось к закату. Жан, постанывая от ушибов, скинул плащ и уселся у себя в шатре на свёрнутое в рулон толстое шерстяное одеяло. Высыпал монеты из королевского кошелька на расстеленную на земле овечью шкуру и принялся за подсчёт.

Денежная система тут была довольно простой. Она сложилась ещё на излёте Меданской империи и с тех пор, практически, не менялась, оставаясь очень похожей в возникших на руинах империи королевствах Лотард, Гетельд, Эбер и Медан. Деньги были двух видов.
– Золотые либры — довольно крупные, грамм по двадцать, монеты из высокопробного золота, и серебряные со — мелкие, чуть больше грамма чешуйки из серебра. Официально считалось, что цена одной либры это три сотни серебряных со. Такое соотношение сложилось издревле, и было крайне логичным, учитывая, что в году в этом мире официально было триста дней. Правда, на практике, со, порой, делались из низкопробного серебра. Такие со, естественно, стоили дешевле. Например, в пересчёте на тируэнские монетки с низким содержанием серебра, цена полновесной либры доходила до шести сотен со. С другой стороны, порой некоторые короли выпускали более низкопробные, а то и более лёгкие по весу либры, так что, если считать в полноценных серебряных со, нынешняя лотардская «лёгкая либра» стоила только двести со, а меданская либра — двести семьдесят со. Лишь полновесные эберская и гетельдская королевские либры содержащие, равно как и древние имперские либры, почти чистое золото, стоили по триста хороших серебряных со. Обычно все, кто имел дело с денежными расчётами, старались считать стоимость дорогих вещей в эберских либрах, а стоимость вещей подешевле в полновесных серебряных со. Имея дело с порченной монетой приходилось делать соответствующие поправки.

Высыпав содержимое кошеля на шкуру, Жан увидел гору мелких золотых монет. Это были золотые энье. Двенадцать таких мелких монеток составляли полновесную либру. Соответственно, одна такая монетка, энье, стоила двадцать пять серебряных со. Раскладывая монеты горками, по десять, а потом по пятьдесят, Жан подсчитал, что в кошеле было триста пятьдесят восемь монет. Хорошенько вытряс кошель, проверяя, не завалялась ли в нём ещё пара монеток. Опять пересчитал — триста пятьдесят восемь. Если бы тут было триста шестьдесят энье, то получилось бы, что король вручил ему за победу тридцать либров. Но для ровного счёта двух энье не хватало… Если бы их было хотя бы триста пятьдесят или триста, то можно было бы подумать, что счёт вёлся не в либрах, а именно в энье. Но в трёхстах пятидесяти восьми энье никакой логики не было. Кроме совершенно очевидной — Король велел положить в кошель для победителя золота на тридцать либров, а кто-то, выполнявший это поручение, нагло спёр две монетки. Налицо было воровство, причём довольно робкое и глупое.