Из душа мы выходим примерно через полчаса, а может и позже.

Ну как выходим — Вадим выносит меня на руках, в состоянии заёбаной тряпочки. И в данном случае «заёбаной» — это комплимент его какой-то просто звериной неутомимости. Не знаю, шутил он или нет, когда говорил, что выколачивает из меня те обидные слова сомнения в его потенции, но, если бы у меня была возможность вернуться в прошлое, в тот ужин, я бы дала себе подзатыльник за секунду до того, как ляпну эту глупость.

Я лежу на простынях — голая, мокрая, с растрепанными мокрыми волосами и наблюдаю за тем, как он натягивает шорты. И футболку — на этом факте я почему-то с облегчением выдыхаю. Не знаю, откуда это дурное собственничество — после вчерашнего вечера в компании Шутовых, у меня ноль сомнений в том, что между ним и Лори ничего нет. Но, возможно, когда-то было — я стараюсь пока не думать об этом. Но мне нравится, что Вадим не будет расхаживать топлес перед другими женскими глазами. Даже если одни из них принадлежат бесконечно влюбленной в другого мужика женщине, а другие — пятидесятилетней няне.

— Вставай, лентяйка, — Авдеев тянет меня за пятку, не давая мне снова закуклиться в одеяло. — Завтракать пора.

— Не хочу, — хватаюсь за подушку, но Вадим тащит меня вместе с ней, переворачивает на спину, рывком ставит на ноги, напяливая свою футболку как на маленькую.

Мне так приятно, что приходится закусить губу, чтобы не стонать. И глаза закрыть — чтобы не разреветься от чего-то сладкого в груди. Это просто эндорфины, конечно. И дофамин, и окситоцин, да. Он же меня только что выебал как дурной дважды за полчаса — конечно, мой организм поймал гормональный кайф, тут вообще без вариантов.

На языке крутится «Предложи мне снова сюда приехать…», но я молчу.

Это слишком близко, Кристина. Не заигрывайся.

Хотя, кого я предупреждаю? Зачем, если поздно уже со всех сторон?

Мы спускаемся на кухню, и я чувствую себя до неприличия домашней в его футболке, которая мне, как обычно, примерно по размеру платья.

Вадим сразу занимает место у плиты. Босиком, шортах, которые минуту назад выглядели приличными, а сейчас как-то слишком бесстыдно обтягивают его идеальную задницу. Он что-то колдует со сковородкой, и по кухне разносится умопомрачительный аромат жареного бекона и чего-то еще, сладковато-пряного.

— Эй, Барби, — говорит, не оборачиваясь, — может, перестанешь прожигать дыру в моей спине и поможешь? Хотя бы сделаешь вид, что умеешь держать в руках нож.

— Боюсь, если я возьму в руки нож, то первым делом проверю на прочность твою задницу, — фыркаю я, забираясь на высокий барный стул. У нас уже сложилась маленькая традиция — он готовит, я — пялюсь. Идеально. — И просто для протокола — я пялюсь на твою задницу. Подумываю запустить в нее зубы.

— Какие мы сегодня кровожадные. — Он отходит от плиты, достает сок из холодильника, наливает в стакан и протягивает мне. Упирается ладонями в столешницу, немного нависая сверху, пока я таращусь на его вздувшиеся мускулы.

— Просто у меня хороший аппетит, Авдеев, — язвительно отвечаю я, делаю глоток и провожу языком по губам. Проклятый мужик — он же пять минут назад меня трахнул, а мне опять… надо. — И не рассчитывай приобщить меня к готовке — у меня отличный вид из зрительного зала.

Он качает головой, отворачивается, но я все равно замечаю его улыбку в отражении стеклянной дверцы шкафа.

Я сажусь поудобнее, подпираю щеку рукой и смотрю, как уверенно он двигается на этой огромной, супермодной, супер-технологичной кухне. Как напрягаются мышцы на его спине, когда он тянется за специями. Как сосредоточенно хмурит брови, когда переворачивает на сковородке омлет. Почему-то отмечаю, что на баночки можно было бы повесить стикеры в цвет. Что не хватает полки с горшочками микрозелени, и еще — красивой деревянной подставки под вина.

Я мотаю головой, выталкиваю эти идиотские мечты «хозяюшки». Если бы Авдеев не сказал об этом утром — мне бы такое даже в голову не пришло. А теперь как будто только и думаю, как бы тут все доделать, допилить, разбавить отличный дизайн каплей милого хаоса и уюта.

Это не про вас, Кристина.

Я беру стакан, отворачиваюсь к панорамной стеклянной двери прямо на пляж.

На песке, под утренним, еще не жарким солнцем, расстелен коврик для йоги. И на нем — Шутов. Я сначала даже не узнаю его. Без этой его обычной, чуть насмешливой улыбки, без этой ауры всемогущества, он выглядит… иначе. Сосредоточенный. Сильный. Каждый мускул на его теле — как струна. Он делает растяжку, потом переходит к прессу. Движения плавные, отточенные. Рядом, на большом пледе под пляжным зонтом, возятся близняшки. Они смешно пытаются уползти в разные стороны. Шутов, не прерывая упражнений, смеясь, одной рукой ловит сначала одну, потом другую, возвращая их на место. Что-то говорит — мелкие заливаются смехом. Снова делает подход — и снова перетаскивает их на плед.

Картинка — как из рекламного ролика про идеальную семейную жизнь. Идеальный отец с идеальными детьми на фоне идеального калифорнийского пейзажа.

Вспоминаю, как ловлю Вадима за телефонными разговорами с дочерью.

Он каждый день звонит ей по видеосвязи — даже если ради этого приходится вставать посреди ночи, чтобы «сгладить» разницу во времени. Я всегда старалась уйти, исчезнуть, чтобы не мешать и не вторгаться в их личное пространство. Не хочу запачкать своим присутствием хотя бы эту часть его жизни.

Он скучает по ней. Это всего неделя (у нас вылет из Калифорнии завтра вечером), но я остро чувствую, что в отличие от меня, у которой для чувства счастья есть абсолютно все необходимое, ему остро не хватает дочери.

— Нравится вид, Барби? — голос Вадима звучит как-то слишком близко, и через секунду он вырастает передо мной как стена, заграждая собой не только вид на пляже, но и весь остальной мир.

Пальцы подхватывают мой подбородок, задирают голову, тянут, вынуждают смотреть ему в глаза. Чуть жестче, чем обычно. Или мне только кажется? В синем взгляде — мой личная пронзительная пытка, брови немного сведены к переносицы.