Ты… ревнуешь?

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не ляпнуть глупость, которая превратит меня в посмешище.

Но в попытках сконцентрироваться и держать под замком одну тему — пропускаю момент, когда на свободу, через рот, пробивается другая.

— Просто подумала, что, если бы не я, ты бы, наверное, тоже привез сюда дочь. — Сглатываю. Пытаюсь заткнуться, но не получается. Ни черта не получается. Мне как будто нужен этот акт показательного самобичевания. — Наверное, тоже бы сейчас играл с ней на пляже, да?

Если бы с тобой была подходящая серьезная, зрелая женщина, готовая взять на себя роль матери. Если бы она была без грязного вонючего шлейфа дочурки человека, которого ты убил. Если бы она не танцевала голой перед пьяными мужиками. Если бы…

На лице Вадима проскальзывает неясная тень. Всего на мгновение. Но я все равно замечаю, даже если не могу расшифровать.

— Вообще-то, Барби, я планирую приехать сюда через пару месяцев. С вами обеими.

У меня перехватывает дыхание.

Он собирается познакомить меня с дочерью? А как же «мы про просто, удобно и хороший секс»?

— Это проблема? — Вадим снова безошибочно улавливает вибрации моего настроения. — Я не буду торопить, если не готова.

— Зачем, Тай? — шепчу я.

«Через пару месяцев меня просто уже не будет в твоей жизни», — отвечаю про себя.

— Затем, Крис, — он наклоняется, его губы почти касаются моих, — что я просто вот так хочу. Достаточный аргумент?

К моему огромному облегчению, отвечать мне не приходится, потому что на кухню заходит Лори. Сонная, взъерошенная, тоже в мужской футболке. Мы обмениваемся понимающими многозначительными взглядами.

— Боже, я ненавижу джетлаг, — ворчит она, направляясь к кофемашине. — Доброе утро, люди без внутренних часов — я за вас рада, но не от всего сердца, имейте ввиду. Мне нужна доза двойного эспрессо, а то я умру прямо этом идеально чистом полу.

— Доброе утро, — улыбаюсь я, благодарная за то, что она, пусть и не нарочно, прервала наш с Авдеевым слишком откровенный разговор.

— О, а у вас тут уже завтрак, — Лори с любопытством поглядывает, как Вадим возвращается к плите и начинает раскладывать омлет в четыре тарелки. — Блин, вкусно пахнет. А мы с Шутовым на завтра умеем готовить только доставку. И еще на обед… И иногда на ужин. Ну и еще ресторан у нас тоже неплохо получается.

Она говорит это с такой легкостью, как будто жить вот так — без киношных завтраков и блинчиков — абсолютно нормально. И на секунду мысль о том, что Авдееву нужна более степенная и хозяйственная женщина, и правда начинает казаться смешной. А чем я хуже?

Лори забирает свой кофе, желает нам приятного аппетита и уходит на террасу, к мужу. Я слышу, как она смеется, когда он ловит ее одной рукой и говорит что-то на ухо. Как к этому заразному смеху моментально подключаются их близняшки. И даже мне, через стекло, хочется улыбнуться.

Мне нравится, что они здесь, правда. Я точно больше не буду загоняться по поводу «той самой Лоли», потому что теперь для этого нет никакого повода. Но с другой стороны — смотреть на чужое счастье больнее с каждой минутой. Это как будто смотреть кино про будущее, которого у нас с Вадимом никогда не будет.

И как раз в этот момент у Вадима звонит телефон. Он бросает короткий взгляд на экран. Я успеваю заметить фамилию — снова Дёмин.

Меня накрывает паника. Холодная, липкая, мгновенно парализующая до кончиков пальцев. Хочется встать и уйти. Не слушать. Не знать. Сделать вид, что меня здесь нет. Но вместо этого зачем-то продолжаю сидеть, вцепившись пальцами в край столешницы, и чувствую себя мышью в мышеловке.

«Просто восьми этот чертов телефон и уйди!» — посылаю ему мысленный сигнал, но вместо этого Вадим просто прикладывает телефон к уху.

— Я… я, пожалуй, тоже сварю себе кофе, — выпаливаю я, спрыгивая со стула.

Иду к кофемашине. Намеренно громко открываю отсек для зерен, с шумом засыпаю их, потом нажимаю кнопку помола. Машина ревет, как раненый зверь, заполняя кухню шумом и ароматом свежемолотого кофе. Я делаю это специально. Чтобы создать «громкий фон». Чтобы заставить Вадима уйти, не дать мне ни единого шанса услышать что-то важное.

Ненавижу себя.

Потому что не смогу его предать, но все равно допускаю мысль, что… может быть… если сказать Гельдману что-то совершенно безопасное, но правдоподобное, он решит, что я и правда тупая курица и просто от меня отстанет? И тогда я смогу протянуть рядом с Вадимом еще хотя бы какое-то время?

А откуда ты знаешь, что важное, а что — чушь? Какая утечка никак ему не навредит, а какая — разрушит все, ради чего он так упорно пашет?

Вадим на мгновение морщится — замечаю краем глаза. Подходит сзади, трется носом мне в макушку.