Объяснять, что это значит, мне не нужно.

Кристина должна была влезть не только ко мне в трусы, но и в душу, в дом, к моей дочери. Тихо, незаметно, как раковая опухоль, пустить метастазы своего предательства во все сферы моей жизни. И тихо, не отсвечивая, сливать все, до чего дотянется.

Или просто ждать один-единственный «звездный час» — сделку, на которой ёбаный Гельдман точно хорошо меня поимеет.

Не важно, вот это уже вообще ни хуя не важно.

Сука.

Сука, блядь.

Я смотрю на эту фотографию. На ее улыбку. И чувствую, как внутри меня взрывается холодная, слепая, всепоглощающая… пустота.

Сжимаю в руке стакан с водой. Так сильно, что пальцы белеют.

Стекло не выдерживает.

Трескается. Лопается. Осколки впиваются в ладонь.

Боль. Острая, режущая. Отрезвляющая. На мгновение. И это хорошо. Это правильно.

Эта боль — честная. В отличие от нее.

Я смотрю на свою руку. На кровь, которая стекает по пальцам, капает на полированную поверхность стола. Красные, густые капли.

— Авдеев, блядь, совсем сдурел?! — в голосе Дэна паника.

— Херня, — говорю я. Стряхиваю кровь на пол — широким мазком. — Это просто царапина.

Боль в руке — ничто по сравнению с дырой у меня в груди.

Дырой, в которую прямо сейчас проваливается вообще все.

В которую я выбрасываю Кристину.

Оставляю только образ, который теперь наполнен пустотой.

Смотреть на него все еще хуево, но это пройдет. Я умею выбрасывать из себя все лишнее. Особенно — тупую рефлексию по тому, что яйца выеденного не стоит. Не первый раз мне подсовывают вот такие «подарочки». А вот почему я так проебался — вопрос. И повод лучше фильтровать.

— Одно слово, Авдеев, — голос Дэна становится тише, в нем появляется знакомая мрачная решимость. — Одно, блядь, слово — и она исчезнет. Сменит континент, имя, внешность. Забудет, как тебя зовут. Я все устрою.

Он предлагает отличный и легкий выход. Простой. Окончательный. Стереть Крис из моей жизни, как неудачный черновик. Вырвать эту занозу, пока она не вросла в кость.

Искушение согласиться и разрешить другу сделать всю грязную работу, слишком сильное, почти непреодолимое. Дэн умеет проворачивать такие фокусы — не в первый раз. С ее головы даже волос не упадет, но она просто перестанет существовать. В моей жизни точно.

Я смотрю на свою кровоточащую ладонь. На красные капли на столе.

Пытаюсь понять, почему не болит — не терминатор же я, в конце концов.

А потом доходит, что болит. Просто в груди болит сильнее, и ощущается только там. По сравнению с этим распоротая ладонь — просто херня, не стоящая даже испачканной салфетки.

Значит, малыш, ты у нас Кристина Таранова.

Медленно, очень медленно, качаю головой.

— Нет.

Дэн слегка хмурится.

— Слушай, друг, я все понимаю, но… врубай голову. Она..

— Она останется, — перебиваю я. — Кристина Таранова останется. И сделает свою грязную работу.

Я вижу, как лицо Дэна меняется.

Начинает врубаться.

Криво усмехается.

— Собираешься поиграть, мудила? — Дэн достает сигарету, закуривает, откидывается на спинку дивана, с тем самым выражением лица, когда его мозг «безопасника» уже раскручивает как минимум пару подходящих сценариев.

— Гельдман думает, что держит меня за яйца? — дергаю плечом. — Пусть думает. Пусть его маленькая шпиона… что-то увидит.

Дэн качает головой.

— Авдеев, блядь, у тебя вообще сердце есть?

Я негромко смеюсь. И на мгновение этот смех пугает даже меня самого.

Лёва, Лёва, на этот раз тебе точно пизда.

Неделя после возвращения из Калифорнии превратилась в размытое пятно из бессонных ночей и дней, прожитых на автомате. Моя уютная квартирка, которая раньше казалась убежищем, начинает ощущаться как клетка. Роскошные вещи, привезенные с нью-йоркского шопинга, сиротливо висят в шкафу, не вызывая ничего, кроме глухого раздражения.

Они как будто из другой жизни. Из жизни, на которую я не имею права, потому что все это — подарки для другой «Кристины». О существовании которой Вадим даже не догадывается.

Теперь я каждую ночь засыпаю и просыпаюсь с одним и тем же образом в голове.

Это всегда — отец.

Его искаженное яростью лицо. Звук ремня, рассекающего воздух. И тихий, задавленный плач Виктории.

Этот ядовитый осколок памяти, вонзился прямо в сердце, торчит там и отравляет все вокруг. Разрушает по кусочку уверенность в том, что я поступила правильно, когда выстроила план своей праведной мести. Вера в то, что я имею право на справедливую ярость, в конце концов, разрушается до самого фундамента. А что там, дальше? Ложь, которую я сама себе придумала, когда сделала из отца мученика, а из Вадима — монстра.