А что, если все ровно наоборот?

Эта мысль невыносима. Она лишает меня опоры, превращает годы моей одержимости в пустоту.

Но самое страшное не это. Самое страшное, что каждый день я все сильнее вспоминаю свой детский, животный страх. Помню, как сидела под лестницей, зажав уши, и повторяла дурацкую считалочку, лишь бы не слышать ее плач. Я была там. Я все знала. И я ничего не сделала.

Теперь кошмары приходят каждую ночь. Они разные, но суть одна. Иногда я снова та маленькая девочка под лестницей. Иногда я вижу маму. Я не помню ее лица, но почему-то точно знаю, что эта красивая женщина — моя мама. Она лежит на диване, в том самом платье, в котором я помню ее с фотографии, которую нашла случайно, уже после ее смерти. Глаза у нее стеклянные, пустые. А на руке, безвольно свесившейся на пол — темное, липкое пятно. Я не знаю, что это, но в воздухе пахнет солью и железом. И каждый раз просыпаюсь в холодном поту, с криком, застрявшим в горле.

Я пытаюсь забыться. С головой ухожу в работу, засиживаюсь в офисе допоздна. Перепроверяю каждую цифру, каждый отчет, гоняю своих подчиненных так, что они уже, наверное, ненавидят меня лютой ненавистью. Но мне плевать. Работа — это единственное, что еще хоть как-то держит меня на плаву, не дает утонуть в этом болоте из вины и страха.

После работы — спортзал. Убиваю себя на тренажерах, бегаю до тех пор, пока легкие не начинают гореть, а ноги — подкашиваться. Потом — танцевальная студия. Я кручусь на пилоне, изгибаюсь, делаю самые сложные трюки, доводя тело до полного изнеможения. Боль в мышцах — единственная вещь в моей жизни, которую я еще могу контролировать.

Я много трещу с девчонками в нашем чате. Мы обсуждаем какую-то ерунду — новые платья, смешные видео, планы на выходные. Я стараюсь шутить, быть легкой, беззаботной. Той Крис, которую они знают. Но это все — маска. Фальшивка. Как и вся моя жизнь.

Единственное, что настоящее — это Вадим.

У него много работы. После возвращения он с головой ушел в свою новую сделку. Мы не видимся. Но он пишет. Каждый день. Короткие, иногда односложные сообщения, которые для меня — как глоток свежего воздуха. Как спасательный круг.

Хентай: Как твоя голова, Барби? Не раскалывается?

Я: Только от количества отчетов, которые вы на меня свалил, Вадим Александрович.

Хентай: Считай это тренировкой перед тем, как я свалю на тебя себя.

Эти сообщения, короткие глотки адреналина для моего ослабевшего сердца — единственное, что не дает окончательно провалиться в депрессию. Я перечитываю их десятки раз в день. Я засыпаю с телефоном в руке, вцепившись в него, как в последнюю надежду.

Мне его отчаянно не хватает. Присутствия, голоса, запаха.

Я не настаиваю на встрече. Я понимаю, что он занят. Я знаю, что должна быть терпеливой.

Хорошей девочкой.

Но с каждым днем это становится все труднее.

Тревога не отпускает. Она сидит во мне, как заноза. А еще — тошнота. Теперь она стала моей постоянной спутницей. Меня тошнит по утрам, после еды, иногда — просто на ровном месте. Я знаю, что это нервы, последствия панической атаки. Я помню, что у меня уже было такое раньше. Давно. После маминой смерти. И потом — когда отец впервые привел в дом мачеху.

Виктория.

Ее образ, который раньше вызывал во мне только злость и презрение, теперь отзывается тупой, ноющей болью.

Я не думала о ней все это время. Старательно вытесняла из своей памяти. Но теперь мысли о мачехе возвращаются снова и снова. Ее лицо, искаженное страхом. Ее молящие глаза, тихий, задавленный плач.

«Крис… помоги… пожалуйста…»

А я не помогла. Струсила. Сбежала. Спряталась.

И это осознание — как яд. Медленный, разъедающий душу.

Я понимаю, что больше так не могу, что не вывожу, когда просыпаюсь в субботу после очередного кошмара в три часа ночи и от раскаленного чувства вины становится больно даже дышать. Очередной приступ тошноты выворачивает меня буквально до кишок. На секунду кажется, что очередной рвотный позыв просто вывернет меня наизнанку.

Это глупо и до смешного наивно, но пока я пугаю унитаз звуками глухих спазмов совершенно пустого желудка, я понимаю, что должна встретиться с Викторией.

Не для того, чтобы выяснять отношения. Не для того, чтобы обвинять.

Просто чтобы попросить прощения.

За свою трусость и молчание.

Я не знаю, простит ли она меня. Скорее всего, нет. Я даже не знаю, что буду делать дальше.

Но, кажется, пока добровольно не исторгну из себя эту правду — она будет и дальше токсить меня постоянной, теперь уже почти непрекращающейся рвотой.

Я решаю встретиться с ней лицом к лицу. Уже тысячу раз пожалела, что не взяла у Виктории телефон — в тот мой перформанс на рождество казалось, что уйти в закат без конкретики, но с послевкусием «я еще всплыву на твоем горизонте, любимая мачеха, рано расслабляться» — лучшее, что могло прийти мне в голову. А теперь… так гадко. Потому что я действительно всплываю, но не как победоносный авианосец, а как обосранная ржавая консервная банка.