И пока Александр даже не хочет думать, что полон и рабство может быть для его невесты куда как более хуже, чем смерть. Он готов был бы принять Гильназ даже если людоловы ее снасильничают. Хотя… они же испортят товар.

В одном месте, там, где когда-то был вход в просторную юрту старшины, лежало особенно много убитых молодых воинов рода. Было понятно, что здесь состоялся последний и самый отчаянный бой башкир с теми, кто пришёл их разорять и…

— Молодых женщин и оставшихся в живых сильных мужчин должны были забрать в рабство? — на башкирском языке спросил Александр Матвеевич.

Он и сам уже догадался, но хотел подтверждения своим домыслам.

— Да! — немногословно ответили Норову.

— Тогда она жива! — выкрикнул Александр Матвеевич. — Её нужно отбить!

Он обратно запрыгнул в седло, собирался рвануть в погоню, но один из русских сопровождающих схватил за уздцы коня и не дал Норову ускакать.

— Это киргизы-кайсаки! — решительно глядя в глаза учёному, говорил воин-общинник. — Мы знали, что они хотели напасть на Миасс-городок. Мы предупреждали старейшину Акая, но он сказал, что у него договор с кайсаками, что платит им исправно золотом и поэтому они его не тронут.

— Ты уже послал вестового в город? — опустошённым голосом спросил Александр Матвеевич. — Как? Кондратий отправит погоню?

— Ещё когда увидел дымы, сразу и послал! — ответил десятник и взял за плечо Норова. — Мы попытаемся выйти на кайсаков и выкупить твою невесту. А погоню… Голове решать. Но я думаю, что погони не случится.

Александр Матвеевич с благодарностью на лице посмотрел на десятника. Нет, не за слова, тем более не такие уж и обнадеживающие. Глаза десятника были наполнены сочувствием. Он не врал, он понимал и сопереживал Норову.

Александр Матвеевич же для себя уже принял решение. Ну если не будет погони.

В том, что задумал Александр Матвеевич Норов, сплелись все черты характера этого человека — и его эмоциональность, и умение любить всем сердцем, а ещё и дух авантюризма. Но что именно придумал сделать Александр Матвеевич, конечно, он никому не скажет.

Трое башкирских воинов были отправлены отследить отход грабителей и людоловов. Ещё цеплялась надежда, что нападение на башкирское стойбище обошлось кайсакам в дорогую цену. Что они сейчас настолько ослаблены, с малым числом воинов, что можно попытаться догнать людоловов и отбить у них и людей, и коней, и всё то добро, что они награбили у весьма богатого башкирского рода.

— Нужно возвращаться, Александр Матвеевич, — сказал охранник. — Старейшина Лапа придумает, что можно сделать.

— Лапа, Лапа! Ещё молиться на него начните! — в сердцах бросил Норов.

— А ты не богохульничай! За такое и плёткой огрею, и никто дурного слова мне не скажет! — пригрозил охранник. — Разумею твое горе. Но все мы теряем родны и любых. Чего уж тут.

— Понимаю я. Не вини! — сказал уже спокойным тоном Норов.

После того, как Александр Матвеевич принял решение, к нему стало возвращаться и рациональное мышление. Он прекрасно понимал, что отправляться в погоню за явно многочисленными степными разбойниками нельзя. По крайней мере, не вдесятером. А те башкиры, которые были посланы по следу людоловов, с новостями обязательно прибудут в городок. Вот тогда и можно будет принимать какое-то решение. Хотя для себя Александр Матвеевич уже всё решил.

Миасс-городок встречал Норова и его сопровождение суетой. Люди со своими пожитками спешно перебирались за стены трёх острогов. Прятали под защиту и животных. Тесно будет в острогах. В тесноте, но не в обиде. Да и процесс уже отработан. Шесть раз общинники уже прятались за стенами острогов. Но все обходилось.

За пределами городка сновали конные разъезды общинников. У ворот острогов стояли стрелки и пешцы. Всего в подчинении Кондратия Лапы было чуть менее двухсот воинов. И то, некоторых из них ещё предстояло учить и учить. Все, кто раньше промышлял разбоем, крайне неохотно познавали воинскую науку, основанную на дисциплине и выучке. А таких было немало.

Но авторитет главы общины был непререкаем. И уже не одна буйная голова полетела с плеч за провинности. А было и трое общинников, которых похоронили заживо за особые злодеяния. Так что дисциплина в городке была железная. Даже Александр Матвеевич Норов считал, что Лапа суровый, но справедливый.

Община готовилась к обороне. Это было понятно. И не могло быть и речи о том, чтобы отправиться в погоню за людоловами, на что всё же надеялся Александр Матвеевич Норов.

— Почему ты, Кондратий, ещё не выстроил воинов, чтобы идти в погоню? Кайсаки рядом. Мы сможем их настигнуть ещё затемно! Они должны были иметь потери, башкиры оказывали сопротивление. И не всех мертвяков своих кайсаки забрали, — ворвавшись в комнату, где проходило совещание, выкрикивал Норов.

— Сядь! Или я прикажу тебя высечь! Здесь мне указом может быть только один — Норов, и это не ты, а твой брат. Помолчи и послушай, о чём мы говорим! Поймешь, что все не просто, — строго осёк Александра Матвеевича Кондратий Лапа.

Учёный понимал, знал, что глава общины словами на ветер не бросается. Если сказал, что высечет, так тому и быть. Александр Матвеевич даже был готов вытерпеть и такое унижение, и боль, лишь бы только дело сдвинулось с места, и его любимая вернулась.

— Сколько их? — уже не обращая внимания на душевное состояние главного разумника общины, Александра Матвеевича, спрашивал Кондратий.