— А звать тебя как, маэстру? — поинтересовался Аркан.

— Шон! — откликнулся орра, глядя, как эти двое незнакомцев — человек и гном, подходят к фургону и начинают облачаться в доспехи.

— А что Шон, как ты насчёт подраться?

— Подраться я мать-мать-мать горазд, только лучше если в строю, если у вас есть тут дрын какой-нибудь подлиннее… — закивал Шон. — А что вы задумали?

— А есть ли среди орков латники? — продолжил задавать вопросы Рем.

— Мать-мать, ни одного! Только беглые рабы с латифундии Галахеров! Вооружёны абы-как, одеты в дерюги, но злы-ы-ые… А вы что решили-то?

— Так ты же сам сказал — люди в домах, да? Там же и женщины, и дети, верно? А что с ними будет, если орки в дома ворвуться?

— Мужиков выпотрошат, ну а баб — мать-мать-мать, а детей съедят! — дёрнул себя за бороду орра. — Надо выручать!

— Будем выручать, — кивнул Аркан. — Только как мы в Лоусоне этот ворвемся, ты громко кричи, что помощь прибыла, и пора уже из домов выходить и орков бить. Потому как против тридцати мы не выдюжим, даже если сильно захотим. Давай, показывай дорогу. Едем убивать орков!

Рабство Рем не одобрял. Как настоящий ортдокс, он, во-первых, считал, что из под палки работник будет трудиться не слишком усердно, гораздо хуже, чем с мотивацией в виде денег или будущих привилегий типа повышения статуса или земельных пожалований. То есть рабство по его мнению было явлением непрактичным. А во-вторых, орки всё-таки могли считаться мыслящими, сознательными и разумными существами, которые рождены явно не для того, чтобы провести жизнь в оковах, выполняя чьи-то желания. Побывав галерным рабом, Аркан уяснил для себя предельно ясно: такая жизнь — это не то, чего для своих детей хочет Бог.

Но люди — это люди, а орки — это орки. И если Аркан не знал доподлинно, кто прав, а кто — виноват, то он всегда выбирал сторону сначала своих родственников и друзей, потом — единоверцев, затем — земляков, и если другого выбора не представлялось — то своих соплеменников. Особенно в том случае, если кто-то собирался съесть детей или изнасиловать женщин. А с хозяевами латифундии, которые это безумие допустили он готовился поговорить отдельно — в индивидуальном порядке.

Второй раз за короткое время мулы, напившиеся териака, несли фургон со страшной скоростью навстречу не ожидающему этого врагу. Снова на козлах с горящим мечом в руках замер Рем, а с тыла готовился выскочить бронированный и коренастый Ёррин. Шон, вооружившись вилами, которые нашёл в ближайшем стожке сена, подпрыгивал на телеге следом, Габи готовилась перехватить поводья.

Лоусон — посёлок из десятка добротный двухэтажный каменных домов, действительно посадили орки. Небольшая толпа зеленокожих уже вовсю орудовала в двух коттеджах, выбрасывая оттуда на улицу вещи и части тел хозяев, другие — пытались разобрать крышу на одном из самых зажиточных домов, третьи — стучали большим бревном в дверь ещё одного особняка.

— Габи? — требовательна протянул руку Рем, и жена вложила ему в ладонь пузырек с каким-то порошком внутри.

— Ужасненько яркая вспышка! — напомнила Зайчишка.

— Хорошо, что на мулах шоры! — хмыкнул Рем. А потом заорал: — Берегите глаза-а-а-а!!!

И швырнул пузырек в толпу орков, зажмуриваясь изо всех сил. Бухнуло, сверкнуло, раздались дикие вопли и грохот, Аркан открыл глаза и увидел телегу, серую кобылку и бородатого южанина Шона вперемешку с толпой орков, посреди главной и единственной улицы Лоусона. Орки метались в панике, пытаясь протереть глаза, бедная лошадка от ужаса порвала постромки и металась по всему поселку, сшибая зеленокожих и врезаясь в постройки, заборчики и садовые скульптурки. Телега, размолоченная на куски, придавила нескольких орков, а Шон вставал, матерясь и опираясь на вилы, зубья которых торчали из какого-то клыкастого налетчика.

— С нами Бог! — выкрикнул Аркан и набросился на клыкастых врагов.

— Ай-ой!!! — вторил ему Ёррин, привычно перемещаясь в кильватер своего сеньора.

Он всегда прикрывал тыл и берег ноги долговязого Буревестника, пользуясь при этом всеми преимуществами, которые давали длина рук и клинка герцога Аскеронского. Вместе они прошлись по Лоусону как два молотильных цепа проходятся по снопам пшеницы, выбивая из колосьев зерна… Только эти двое выбивали дух из орков.

Поединок вооруженного мечом одоспешенного воина с противником, на котором из доспехов только грубая дерюга, а из оружия — топор лесоруба или шпага, которую тот взял в руки час назад — это не поединок. Это убийство. Да, орки были физически крепкими, злыми и очень живучими, но вспышка алхимической смеси ошеломила их, сбила с толку, а несколько налетчиков, которые грабили дома местных, ещё только-только покидали свое укрытие, когда воодушевленные прибытием подкрепления, из других жилищ полезли мужчины-южане. Каждый из них сжимал в руках древковое оружие: охотничье копье, острогу, вилы или обычный кол с оструганным наконечником.

— Орра, бей-убивай! — кричали они.

Схватка мигом поменяла свой окрас: орки за несколько минут оказались в меньшинстве, и теперь попытались спасаться бегством, завывая на все лады и бросая оружие. И, надо сказать, это у них получалось куда лучше, чем сражаться против подготовленного и решительного врага. Конечно, если бы вместо южан в домах сидели изможденные недоеданием и бесконечной барщиной вилланы-оптиматы, или нагулявшие жирок бюргеры-популяры — худо пришлось бы Аркану и Сверкеру. Но орра, даже простолюдины, были по-своему боевым народом, почти как ортодоксы.