Не хочу я, чтоб из него вот эту природную чуткость выбили.

И коли могу о том позаботиться, то так и сделаю.

Вечером, когда мальчишки разбрелись по своим делам, а печники наконец ушли, я отправилась на второй этаж. Комната и правда уже опустела. Теперь бы сюда вещи свои перетащить, но то я решила уже на утро отложить. Работники все равно только после обеда за стену возьмутся…

Пока тут только окно распахнула настежь, радуясь, что оно на сад выходит. Пусть проветрится.

За собой дверь прикрыв, я неуверенно замялась возле лестницы, что вела на Виленову мансарду. Но все ж решилась. Поднялась по ступенькам, постучалась тихонько и дверь толкнула.

Он сидел на краю кровати с потертым альбомом в руках, разглядывал что-то. На столе горела свеча, отбрасывая неровные тени на стены.

– Зашла сказать… спасибо, – начала я, задерживаясь у двери. – За помощь с разбором в кладовой. И за то, что не прогнал сразу с той безумной идеей.

Он захлопнул альбом, но не поднял взгляда:

– Ты знаешь, что это не игра, Нина. Если подпишем бумаги м ты станешь моей женой по закону. Даже если "фиктивно", – он произнес это слово с горьковатой усмешкой. – Люди будут считать иначе. И ты… Ты готова к такому?

Я шагнула ближе, обхватив себя руками. Холодок пробежал по спине:

– А ты?

Он резко встал, задев коленом старую шкатулку. Звякнуло стекло, и я инстинктивно бросилась ловить рассыпавшиеся безделушки. Наши руки случайно соприкоснулись. И это обожгло словно разрядом тока.

– Прости, – пробормотал он, отстраняясь.

– Вилен, – мои пальцы сжали край его рукава. – Я не прошу обещаний. Только помощи здесь и сейчас. А дальше… Не знаю. Но без тебя это не сработает.

Он замер, дыхание его стало чуть глубже. Потом медленно повернулся, и я увидела в его взгляде то же странное тепло, что и тогда в кладовой.

Он молчал, потому я продолжила сама:

– Но я не стану тебя заставлять. Это, может, и слишком. Я ведь не знаю, какие у тебя самого планы на жизнь.

– Давай кое-что попробуем? – он вдруг странно прищурился. Оглядел меня.

Я встрепенулась. Что он такое придумал?

Наскоро собрав остатки безделушек с пола, он на кровать сел и рядом похлопал.

Я, хоть и чуяла неладное, но все ж послушно уселась.

– А теперь глаза закрой.

– Вилен…

– Думаешь, я могу тебе вред причинить? – говорит, а в глазах вызов. И отблески свечи в них так странно заиграли…

Ладно… Я прикрыла глаза, выдохнула и замерла.

Глаза-то я закрыла, но сердце билось так, что, казалось, его слышно на всю мансарду. Чего он такое удумал? Сюрприз, может, какой?

Шорох – Вилен, придвинулся ближе. Кровать под ним чуть слышно скрипнула, а я его тепло всем телом ощутила. Тишина сгустилась так, что я отчетливо слышала, как огонь свечи потрескивает… и вдруг легкое прикосновение к моим губам.

Теплое, осторожное, будто он проверял – не отдернусь ли. Легчайшее касание, едва-едва плотнее дыхания. Но его ладонь успела коснуться моего лица – под теплыми пальцами щека предательски зажглась, будто к ней приложили разогретый камешек из печи.

Сначала я даже не поняла, что именно происходит: в голове мелькнула обрывочная мысль, что это все какой-то розыгрыш, фантазия моего разбушевавшегося утомленного разума. Мир стиснулся до размеров пространства, что нас окружало, где единственное – его близость, запах чуть влажных после умывания волос и тихий, неуверенный выдох.

Вилен не спешил – напротив, удерживался на тончайшей грани. Губы его скользнули по моим, не требуя ответа, но осторожно спрашивая. Согласие? Отказ?

Я знала, что достаточно чуть-чуть откинуть голову, и все закончится. Но сердце помчалось во весь опор, грозя либо упасть в пятки, либо… Продолжить биться среди бабочек, что в животе крылья пораскрывали. Вместо паники пришло тихое изумление: насколько правильно это ощущается, будто именно этого прикосновения мне не хватало. Будто именно этих ощущений я ждала уже так давно.

Тонкая прядь его волос щекотнула мой лоб, пахло еловой смолой и дымком с кухни – он, должно быть, тоже возился с печниками. Вдруг захотелось положить ладонь ему на грудь, проверить, так ли громко стучит его сердце, как мое. Но я боялась даже пошевелиться: малейшее движение могло разрушить хрупкое мгновение.

Тогда Вилен сам сделал следующий шаг – не ногами, губами: едва заметно усилил давления. И в ответ во мне что-то раскрылось – я сама уже подалась ближе, только на волосок, и услышала собственный тихий вдох, дрожащий, обескураженный.

Ладонь на моей щеке сместилась, пальцы зарылись в волосы у виска, осторожно, с уважением, но упрямо, как если бы он фиксировал: вот ты, никуда не бежишь. Его большой палец лег к уголку моих губ – тепло, чуть шершаво, и я вдруг поняла, сколько нежности может быть в таком простом жесте. Губы сами разжались, принимая его дыхание, и легкий вкус – не приторный, с ароматом травяного настоя, что он наверняка прихлебывал после работы.

Колени сжала невольно и вцепилась пальцами в ткань его рубахи. Холщевка чуть шуршала, словно подтверждала: все наяву. Он откликнулся – свободной рукой притянул меня чуть ближе, но все равно не переходил тоненькую грань. Это было похоже не сколько на поцелуй, сколько на обещание – робкое, примиряющее. Мы оба словно впервые замечали друг друга, или…