Вскоре запыхавшийся Джованни с медицинской сумкой, а следом спешил Георгий Светов с жезлом.

— Джованни, Георгий, здесь тридцать пять человек из лабораторий Гильдии. Нужен полный медосмотр — физическое состояние, возможные инфекции, последствия экспериментов.

— Mamma mia! — воскликнул итальянец, всплеснув руками. — Тридцать пять?! Это же целая эпидемия может быть! Но не волнуйтесь, signore, я проверю каждого! Каждую царапину, каждый чих!

Светов более сдержанно кивнул:

— Понял, воевода. Организуем поточный осмотр. Есть особо тяжёлые случаи?

— Все истощены, у некоторых следы побоев.

Пока доктора организовывали приём освобождённых, я пошёл на поиски Крылова. Новый начальник правоохранительных органов Угрюма сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. При моём появлении он поднял голову, его проницательные серые глаза внимательно изучили моё лицо.

— Воевода, с возвращением. Как прошла поездка?

Я опустился на стул напротив и выдохнул. С Крыловым не имело смысла хитрить — его Талант всё равно почувствует ложь.

— Лучше, чем могла бы. Я привёз тридцать пять человек, Григорий Мартынович. Освобождённые пленники. Сейчас проходят медосмотр у наших докторов.

Усы начальника стражи дёрнулись, он отложил бумаги.

— Пленники? Откуда? И что значит «освобождённые»? Вы что, штурмовали тюрьму?

— Хуже. Штурмовал базу Гильдии Целителей под Владимиром.

Крылов резко выпрямился, его глаза сузились.

— Гильдию Целителей? Вы напали на медицинскую организацию?

— На организацию, которая прикрывается маской благородства, но на деле ставит чудовищные эксперименты на людях. Массовые убийства, превращение людей в мутантов и наёмных убийц, пытки…

— Стоп, — Крылов поднял руку, — я вижу, что вы говорите правду, но давайте по порядку. С самого начала.

Я откинулся на спинку стула и начал рассказывать. О Фонде Добродетели в Сергиевом Посаде, который оказался прикрытием для экспериментальной лаборатории и внедрении туда моего кузена Святослава. О найденных там документах, о людях, которых превращали в оружие, о Макаре Вдовине, которого заставили выпить смертельное зелье и отправили убивать меня, держа в заложниках его семью.

— «Ярость берсерка», — пробормотал Крылов. — Слышал о таком. Запрещённый стимулятор, даёт нечеловеческую силу ценой жизни.

— Именно. И это только вершина айсберга. На базе под Владимиром они держали десятки подопытных, ставили эксперименты с Реликтами, создавали боевых химер…

— И вы решили устроить самосуд? — собеседник нахмурился. — Взяли и напали на них, вместо того чтобы обратиться к властям?

— К каким властям, Григорий Мартынович? — я развёл руками. — К князьям Сабурову и Терехову, которые сами повязаны с Гильдией? К Московскому Бастиону, где у них главный офис? Или может к Академическому совету, половина которого лечится у их целителей?

Крылов молчал, барабаня пальцами по столу. Я видел, как работает его мозг, анализируя информацию.

— Доказательства есть? — наконец спросил он.

— Тридцать пять живых свидетелей. Формулы запрещённых стимуляторов, захваченные в лаборатории. Семья того самого убийцы-смертника — жена с редким алхимическим Талантом и сын с огромным магическим потенциалом, которых держали в заложниках. Мой двоюродный брат, в конце концов, который лично изучал их конфиденциальную переписку.

— А что Гильдия? Они же не оставят это просто так.

— Не оставят. Но сейчас у нас паритет — у них есть доказательства моего нападения, у меня есть свидетели их преступлений. Никто не рискнёт выносить это в публичное поле.

Крылов встал, прошёлся по комнате к окну, постоял, глядя на улицу.

— Знаете, воевода, всю жизнь я верил в закон. В то, что правосудие должно быть слепым и беспристрастным. Что любое преступление должно караться по закону, а не по чьей-то воле.

— И куда вас это привело? — спросил я тихо.

Начальник стражи горько усмехнулся.

— В Угрюм. Потому что арестовал сына первого советника князя. Потому что отказался брать взятки. Потому что верил, что закон выше связей и денег.

Он развернулся ко мне, и в его глазах я увидел боль человека, чьи идеалы разбились о реальность.

— Но знаете что самое страшное? Даже сейчас, зная всё это, я не могу просто взять и отбросить принципы. Не могу стать тем, с кем боролся всю жизнь.

— Я не прошу вас становиться преступником, Григорий Мартынович. Я прошу помочь защитить невинных от тех, кто использует закон как щит для своих зверств.