Она замолчала, и в повисшей тишине щелчок отключившегося чайника прозвучал особенно громко. Татьяна залила кипятком чайные листья и продолжила.

— Я была в ужасе, когда узнала, что Алла разбилась. И вот тогда мое счастье пошатнулось — когда вместо жизни втроем, как я предполагала, на меня вдобавок свалился убитый горем подросток. Я не знала с какой стороны к нему подойти. У меня свой младенец на руках — а тут еще Влад такое вытворяет, что волосы дыбом. В глубине души я понимала, что ему просто нужна помощь и поддержка, но это было так сложно. Не такого я ждала от семейной жизни. Я представляла в голове милые романтические картинки, а попала в фильм ужасов. Я не хотела разбираться с проблемами чужого ребёнка, который меня ненавидит. Просто не хотела проходить с ним этот путь шаг за шагом, помогать ему справляться. Я не была к этому готова.

— А разве он был? — тихо спросила я.

— Да, я это понимаю, — она закивала головой, — сейчас, спустя столько лет понимаю. А тогда — мне просто хотелось спокойно жить. Я терпела почти год, а потом одна подружка рассказала про интернат для трудных подростков. И я предложила Серёже отправить Влада туда. А Серёжа… Он сам не знал, как справиться с сыном. Он разрывался между Владом, мной и Кириллом, и мы все были на грани. И Сергей согласился, сказал так будет лучше для всех. И лучше действительно стало — вы даже не представляете, как дома теперь было спокойно… Знаю, я достойна ненависти.

— Вы не мне это должны говорить, а Владу.

Татьяна печально улыбнулась и покачала головой, разливая по чашкам чай.

— Он даже слушать меня не станет. И я это заслужила. Заслужила его отношение и нежелание простить. Но, скажите Полина, разве смертельная болезнь — справедливое наказание?

— Откуда мне знать? Может быть, это вообще не наказание? Даже лучшие из людей умирают. Не думаю, что болезни и смерть даются нам за что-то. Такое просто случается, вот и все.

Татьяна опустила на стол передо мной чашку с ароматным чаем и согласно кивнула.

— Понимаю, что вы хотите сказать. Что даже дети умирают — казалось бы, они-то за что? И во всем этом нет никакого смысла. Но это только до тех пор, пока не коснется нас лично. И тогда начинаешь задумываться, а, может быть, это всё-таки твоё наказание? И невольно закрадывается мысль — а если бы ты не совершил столько плохого, это бы что-нибудь изменило?

— Этого нам никогда не узнать. В жизни нет места сослагательному наклонению и не существует никакого "если". Есть только одна версия нашей жизни, и мы живём ее здесь и сейчас.

Звук от моих шагов эхом отдавался в пустом коридоре. Этот дом был чужим для меня — отец и Татьяна купили его уже после того, как я уехал в интернат. Решили начать совершенно новую жизнь, без меня и призраков прошлого, кружащих над головой. А дом, в котором я вырос теперь принадлежал совершенно другим людям. Интересно, а они счастливы в нем?

Я замер у двери его спальни, тихонько постучал и потянул дверь на себя.

— Пап?

— Влад? Заходи, — отец лежал на кровати, но не спал. Отложил книгу, от чтения которой я его отвлек, и посмотрел на меня.

Он очень изменился на эти несколько дней, словно постарел сразу на десяток лет. Осунулся, цвет кожи стал нездорово бледный, блеск в глазах потух. Это, конечно неудивительно, учитывая его диагноз, он еще даже хорошо держался. Правда, визит в реанимацию не прошел бесследно, и, похоже, отец покинет компанию раньше, чем рассчитывал. Вряд ли он в состоянии продолжить работать.

— Привет, сынок.

Я едва не усмехнулся. Сынок. Я даже не помнил, когда он меня последний раз так называл — наверное, тогда мама еще была жива.

— Как себя чувствуешь? — спросил я.

— Так, будто я на финишной прямой.

— Что говорят врачи?

— Ничего нового. Пророчат мне несколько месяцев.

— А лечение? — не знаю, зачем задавал эти вопросы, я давно слышал на них ответы — еще во время нашего телефонного разговора, после которого оказался здесь. Наверное, чтобы заполнить повисшую тишину.

— Опухоль неоперабельна. Вероятность, что поможет химия крайне мала. Лишние мучения, которые закончатся тем же результатом.

Я промолчал. Я не тот, кто будет убеждать его бороться и уверять, что ему есть ради чего жить.

— Я должен попросить у тебя прощения, Влад. За то, что был ужасным отцом, которого ты не заслужил.

— Должен? Кому?

— Тебе.

— Знаешь, что ты действительно был должен? — я глубоко вдохнул воздух, чувствуя, как перед глазами становится темно. — Не оставлять своего сына один на один с кошмаром, который ты сам и устроил. Не отправлять туда, где его сломали окончательно. И не забыть потом о его существовании, радуясь, что это больше не твоя проблема. А не вот эти извинения, которые ничего не стоят.