— То есть, даже если человек совершил плохой поступок, он заслуживает быть прощенным?

— Думаю, да.

— А если поступок очень плохой?

— Что значит — очень? У всех разная измерительная шкала, этой меры нет в системе единиц. Но всё-таки да, заслуживает. Не обязательно же продолжать с этим человеком общение, но это прощение нужно нам самим. Обида и ненависть разрушают изнутри.

Он глубоко вздохнул и залпом выпил вино из своего бокала. Расстегнул пуговицы на манжетах рубашки и закатал до локтя рукава. Потом вдруг спохватился:

— Прости, я даже не предложил закуску. У меня есть только… — он задумался, а потом хмыкнул: — На самом деле, у меня ничего нет из еды. Прости.

— Не страшно, — я улыбнулась, — на твое счастье, я люблю пить вино просто так.

— Ты удивительная девушка, Полина.

— Потому что не люблю закусывать алкоголь? — рассмеялась я.

— Нет. Потому что рядом с тобой чувствую себя… Свободным. И это ощущение сводит с ума.

Это признание оказалось таким неожиданным и обескураживающим, что я растерялась, не зная, что ответить. Влад смотрел на меня так внимательно, будто я была каким-то ценным музейным экспонатом, по счастливой случайности, оказавшимся на его кухне.

— Кто-то, похоже, слишком много выпил, — я решила перевести все в шутку и тоже прикончила свое вино одним глотком, потому что от его взгляда меня бросило в жар.

Он лишь улыбнулся, откинувшись на спинку стула, и разлил остатки вина по нашим бокалам.

— Совсем нет, — он дождался, пока последние капли стекут с тонкого горлышка бутылки в бокал, и отставил ее в сторону.

— Ты заигрываешь со мной.

— Расслабься, Поль. Я же обещал вести себя хорошо.

Я рассеянно кивнула. Мой взгляд был прикован к его рукам, лежащим на столе. До этого момента, я видела Влада только в рубашке, но теперь, когда он оголил руки до локтей, на правой из-под одежды виднелась татуировка. Верхняя ее часть заканчивалась где-то на шее, этот участок я видела раньше, но не думала, что она занимает практически всю руку. Что на ней было изображено — непонятно, рубашка все еще скрывала практически весь рисунок.

— Что за тату? — не смогла я скрыть любопытства и кивнула на его руку.

— Хочешь посмотреть?

— Да.

Он расстегнул рубашку, снял ее и бросил на спинку дивана, а я едва удержалась на высоком стуле, совсем не ожидая, что он окажется передо мной полуголым. Его плечо опутывали черные полосы, местами напоминающие графические фигуры, местами замысловатые переплетающиеся узоры. Они спускались вниз по руке, заползали на грудь, терялись где-то на рёбрах.

— Красиво, — выдохнула я. — Тоже отголоски молодости?

— Не совсем. Скорее тату их скрывает.

Я встала и подошла поближе. Он не шевелился, пока я медленно спускалась со стула. Не шевелился, когда замерла всего в нескольких сантиметрах от него. Лишь едва уловимо дрогнул, стоило мне коснуться пальцами причудливого рисунка на его теле. Если присмотреться повнимательнее, то под черной краской можно было разглядеть едва заметные шрамы. А еще — почувствовать, если провести по ним рукой. Один, самый длинный тянулся вдоль плечевой кости, почти на всю ее длину. Остальные, уже меньше и тоньше, попадались то тут, то там. Я тяжело вздохнула, а Влад будто бы вообще забыл, что нужно дышать.

— Что случилось? — поинтересовалась я и сразу же добавила: — Если не хочешь, можешь не отвечать. Я сегодня не в меру любопытная.

Он тихо рассмеялся.

— Может, угадаешь?

— У нас тут что, шоу "Интуиция"? — я отстранилась от парня. — Ладно, уговорил. Начну с простого — ты попал в аварию на машине? Нет, стой! На мотоцикле!

— Ни то, и ни другое.

— Хорошо, — я задумалась. — Упал с высоты? Неудачно нырнул прямиком в острые камни?

— Нет.

— Занимался экстремальными видами спорта? Паркуром?

— Нет, — он даже рассмеялся.

— На тебя напал тигр или медведь? — я сложила на груди руки. — Тоже нет? Тогда я сдаюсь.

— Подрался. Я всего лишь подрался. И не с медведем, а с обычным пацаном, с которым мы не сошлись во взглядах. Только в разгар драки у него в руках оказалась разбитая стеклянная бутылка, которой он меня и полоснул.

Меня передернуло от ужаса, а моя собственная рука заныла от какой-то фантомной боли. Я поежилась и обхватила себя за плечи.

— Какой кошмар. Что за дикость?

— Мы были молодые и глупые, полные спеси и ненависти ко всему миру. Нам едва исполнилось по шестнадцать.

— Откуда у шестнадцатилетних детей столько злости?

— Полина, — Влад покачал головой, — мы жили в интернате. Это ещё цветочки, там творились вещи и похуже. Кучка никому не нужных подростков, озлобленных на весь мир — ты даже представить себе не можешь, какой там царил ад.

— Что? Почему? — я опешила. — Как ты там оказался?

— Так вышло, — он опустил глаза, словно пожалев, что вообще рассказал мне об этом, — я был довольно трудным подростком. И отец не придумал ничего лучше, чем отправить меня туда.