Выбоp пpавды. Буриданов осел.

Добpо побеждает зло.

Нет, так ты не настоящий!
– кричат зрители снявшему маску клоуну. Можешь ли ты хоть дома не ходить в этой пошлой маске?
– терзает клоуна любящая жена. Но дом и цирк сливаются; а он - становится дивным и страшным андрогином, ангелом-истребителем.

Это проблема? Нет проблемы.

Нет проблемы - есть тупая злость.

Вырваться!

Убежать, послать их всех к черту, ещё раз побросать за борт, наплевать, надавать пощечин... объявить войну и наслаждаться собственным величием.

О, вы есть хотите бросать?
– радушно улыбнуться господа-товарищи идолы, заботливо расставленные вдоль виртуального борта роскошного нашего виртуального "парохода современности", - уэлком, голуба, деньги вперед.

Куда еще?

Плюнь в меня, ну пожалуйста, плюнь!

...Деньги вперед.

К черту! отстаньте! Не хочу плевать! И бросать тоже не хочу!

О'кей! Не плюй и не бросай. Деньги вперед.

Так я могу плюнуть или не плюнуть?

Да! Да!

Деньги давай!

Или.

Думай.

Гамлет, Гамлет!

Дурак, эклектик поганый! Шут-истребитель! Ты и объясняться в любви будешь цитатами! Сравни теперь себя с Гамлетом, а ещё лучше - с Сальери...

Уже сравнил.

Нет, все равно лучше не стало.

Сальери.

Найти Моцарта и убить. Не испытав при этом ничего.

Только тупая злость.

Забыться. Работать.

Что угодно - в искусстве. Обыватель. Сиди в своем говне.

...Любым способом - увеличить количество искусства. Нет, не призыв, скорее мольба. Канцелярщина. Громоздить слова и предложения.

Сказали: накручиваю черную карму.

Плевать. Энтропия спасет.

Находить, хранить, не отпускать. Сваливать в одну помойку; не сейчас, после - разберутся другие; боюсь не успеть.

Молиться. Камлать.

Чтобы не хватило сил, когда он, Моцарт, придет и улыбнется: все ведь так просто...

Чтобы не было уже сил, когда он придет, и единственной мыслью будет мысль: убить гаденыша!

Бросая в прошлое сны, придумывая своему бессилию все новые и новые формы. Не зная, не ведая, не желая...

Слоники на пианино. Верные вещи.

Слоники, слоники...

Камлать.

Хранить любовь, истину, бога, искусство, не понимая, что это такое; расселять их по клеткам и любоваться, умиляться, завидовать самому себе. Строить фундамент в себе - для грядущей башни.

...До сих пор помню, что боялся своего снегового стеклянного шарика. Но шарик погиб, и не осталось ничего. Пластмассовый замок и липкие блестки никак мне не напоминали тот таинственный зимний мир. Поняв устройство мира, я перестал бояться его, и мир - потерял для меня всякое очарование.

Страх ушел, забрав с собой истину.

Жаль.

Смешной такой кокон, из которого вылупится моя смерть.

Теперь они обязаны "полюбить друг друга... или умереть", потому что "добpо всегда побеждает..."

Но в мире есть много такого, о чем мне можно не знать.

*

...И не надо меня отождествлять с тем придурком, который микширует настоящий текст. Более несхожих людей трудно представить - мы даже не диаметрально противоположны. Мы очень разные. Мы читаем разные книги, смотрим разные фильмы, нам нравятся разные вещи, - что-то общее, без сомнения, есть, - но это общее вымучивается, выхолащивается. Мы уже десять лет говорим об одном и и том же. Как мне не скучно - понятно: у меня не так уж и много "достойных собеседников". Я очень некоммуникабельный человек.

Но, как сложно мне с людьми знакомиться, так же сложно и расставаться. Расставаться я не умею.

Так и с самим собою. Я очень привык к нему. Как привыкают к шкафу или к обоям. Мне было бы несказанно плохо, если бы он изменился. Я привык к его мечтам, к его фантазиям. Вот уже десять лет как они - остаются неизменными. И не потому, что - не могут воплотиться во что-то конкретное. Ведь "воплощения" рождались и умирали, а он - оставался, со своими, теми же, мечтами и фантазиями. Из года в год ничего не менялось.

"Воплощения" предавали его. Они - взрослели, умнели, беря у него уроки цинизма и равнодушия; он - учил их, выучиваясь, они покидали его.

Он презирал своих учеников - он завидовал им. Они были тем, чего у него не было никогда, - они умели быть счастливыми. Радоваться и печалиться. Любить и ненавидеть. Он знал, что это право от них не отнимешь - и тем больней ему было наблюдать за своими "детьми".

В тайне он надеялся, что потом они воспитают его, спасут, принеся ему дар: желание жить. Но годы шли - никто не возвращался к нему. Никто не хотел с ним делиться. Никто не возвращался к нему, никто.