Шрифт:
Дверь, из которой она вышла, была приоткрыта, и был виден туалет, тоже в стиле Людовика XV, из чего следовал вывод, что там была спальня.
– Прошу вас, садитесь...
Она указала рукой на кресло, такое хрупкое, что комиссар опустился в него с осторожностью и сидел, боясь пошевелиться.
– И обязательно закурите вашу трубку...
Даже если у него не было желания! Она хотела видеть его таким, как на фото в газетах. Фотографы тоже никогда не забывали напомнить ему:
– А ваша трубка, мосье комиссар...
Будто он сосал ее с утра до вечера! А если ему хотелось на этот раз выкурить сигарету? Или сигару? Или вовсе не курить?
Ему не нравилось кресло, в которое пришлось сесть. Того и гляди треснет. Не нравился и этот голубой будуар, эта женщина в голубом, которая бросала ему двусмысленные улыбки.
Сама она уселась в удобное глубокое кресло и закурила сигарету. Зажигалка была из золота, такие он видел на витрине у Картье. И портсигар был золотым. В этих комнатах много предметов было из золота:
– Я немного ревную, мосье комиссар, что вы занялись этой маленькой Ваг раньше, чем уделили внимание мне. Сегодня утром...
– Я не осмелился беспокоить вас так рано... Уж не собирался ли он стать светским человеком? Комиссар сам на себя досадовал за свой неожиданный галантный тон.
– Вам, конечно, уже успели доложить, что я встаю поздно и не выхожу из своих комнат до полудня... В общем, это так, но и не так. У меня очень обширная деятельность, мосье Мегрэ, и в действительности я начинаю день довольно рано. Прежде всего, на мне лежит руководство всем домом, а он у нас большой. Если я сама не буду звонить поставщикам, не знаю, что мы будем есть и какие счета получим в конце месяца... Мадам Вокен прекрасная кухарка, но она до сих пор боится телефона и сразу начинает заикаться... Много времени отнимают дети... Хоть они и выросли, все равно приходится заниматься их одеждой, следить за тем, что они делают... Если бы не я, Гюс ходил бы круглый год в тиковых брюках, джемпере и теннисных туфлях... Это еще что!.. Я уже не говорю о делах, которым себя посвящаю... Другие довольствуются тем, что посылают чек и присутствуют на благотворительном коктейле, но когда дело доходит до работы, там Где надо приложить руки - не к кому обратиться...
Мегрэ ожидал, терпеливый, вежливый, такой терпеливый и такой вежливый, что сам удивлялся.
– Я представляю, мосье Мегрэ, что у вас тоже хлопотливая жизнь, ведь вы тоже...
– Но я, мадам, только чиновник...
Она засмеялась, обнажив при этом все зубы и кончик розового языка. Мегрэ поразился, до чего он был острым, этот кончик. Ее светлые волосы отливали медью, а глаза казались зелеными, но скорее были мутно-серыми.
Сколько ей было? Сорок? Немногим больше? Немногим меньше? Сорок пять? Определить было невозможно, настолько ощущалась работа института красоты.
– Нужно будет повторить вашу фразу Жаклине. Это жена министра внутренних дел, одна из моих лучших подруг...
Так-так! Серьезное предупреждение! Она его предупреждает! Пошла сразу с козыря!
– Внешне я кажусь веселой... Я постоянно шучу... Но, верьте мне, это только видимость... В действительности, мосье Мегрэ, я очень обеспокоена тем, что происходит, более чем обеспокоена... А как вы находите моего мужа?
– спросила она вдруг, ни с того ни с сего.
– Очень симпатичный...
– Да... Так все говорят... Я имею в виду...
– Он очень умен, удивительно умен и...
Ей не терпелось. Она поняла, к чему он клонит, и не дала договорить. Мегрэ поглядел на ее руки и увидел, что они были гораздо старше, чем лицо.
– Я нахожу его также очень восприимчивым... А еще...
– Будь вы откровенны до конца, вы бы сказали - чрезмерно чувствительным.
Он открыл рот, чтобы ответить, но она уже перехватила инициативу и продолжала:
– В данный момент меня очень пугает, что он так замкнулся в себе. Он страдает. Я знала это всегда. Когда я вышла за него замуж, в моей любви была некоторая доля жалости...
Мегрэ притворился дурачком:
– Но почему?
Вопрос на мгновение поставил ее в тупик.
– Но... Вы же его видели... С детства ему приходилось страдать из-за своей внешности...
– Он невысокого роста, но бывают люди...
– Видите ли, комиссар, - продолжала она нервно, - давайте играть в открытую... Я не знаю, какая над ним тяготеет наследственность, вернее, знаю слишком много. Его мать была сиделкой, вернее санитаркой, и ей не было еще шестнадцати, когда профессор Парандон наградил ее ребенком. Почему он, будучи хирургом, не прибегнул к аборту? Быть может, девчонка угрожала скандалом? Это мне неизвестно, я знаю только, что Эмиль родился семимесячным... недоношенным...
– Большинство недоношенных детей со временем становятся нормальными...
– А вы его находите нормальным?
– В каком смысле?
Она нервным жестом погасила сигарету и зажгла другую.
– Простите меня. У меня создается впечатление, будто вы уклоняетесь, будто не хотите понимать...
– Понимать? Но что?
Она не могла больше сдержаться, вскочила с кресла и стала шагать взад и вперед по китайскому ковру.
– Не хотите понять мое беспокойство. Не хотите понять, почему я, попросту говоря, порчу себе кровь! Вот уже скоро двадцать лет, как я пытаюсь его защитить, сделать счастливым, обеспечить ему нормальную жизнь...