— Тогда почему вы вошли? — парировала Алина, все еще улыбаясь.

Генерал бросил с большим негодованием:

— Вы собираетесь, месье, диктовать мне время, когда позволено наносить визит моей кузине? — гневно обрушился на него генерал.

— Ха! — взорвался Стеттон (что выглядело весьма неуважительно по отношению к маленькому воину) и повернулся к Алине: — Выслушайте меня. Я говорю серьезно.

Отошлите этого человека прочь… немедленно. Я хочу поговорить с вами.

— Но, мистер Стеттон…

— Я сказал, отошлите его прочь! Вы понимаете, что я имею в виду? Иначе вы завтра же покинете этот дом.

Алина прикрыла веки, чтобы скрыть ненависть, рвущуюся из ее глаз.

— Вам лучше уйти, генерал, — тихо сказала она, поворачиваясь к Нирзанну.

— Но… — сердито начал генерал.

— Вы должны уйти.

Генерал нашел свою шляпу и пальто и пошел к дверям, Стеттон следил за ним взглядом. У дверей генерал обернулся.

— Доброй ночи, мистер Стеттон, — молвил он иронически. — Доброй ночи, дорогая кузина, — и вышел.

Алина ждала, пока за ним не закрылась входная дверь, а затем повернулась к Стеттону, который как встал возле камина, так и не двинулся с места.

— Теперь, месье, — сказала она холодно, — я попрошу вас объясниться.

Молодой человек смотрел на нее такими же холодными, как у нее, глазами.

— Это я должен объясняться? — тихо вопросил он. — Вы, кажется, забыли, мадемуазель, что именно я арендовал этот дом. Уверен, что я имею право прийти и пожелать вам доброй ночи. И что я нахожу?

— Ну, значит… да… и что же вы находите? Если я не сержусь на вас, Стеттон, то лишь потому, что вы глупы.

Вам прекрасно известно, что генерал Нирзанн нам полезен и что мы не все еще с ним закончили. А вы поставили меня в смешное положение из-за того лишь, что он сидел в моей библиотеке, до смерти надоедая мне своей глупой болтовней! Да, решительно именно вы должны объясниться.

— Это мой дом. Я оплатил аренду, — упрямо повторил Стеттон, но уже почувствовал, что, упорствуя, он каким-то образом оказался не прав.

— Меня это больше не интересует, — холодно сказала Алина. — Я завтра уезжаю.

— Уезжаете?! Но почему… Вы не можете!

— Ошибаетесь; чего я не могу, так это оставаться здесь и быть оскорбляемой вами.

— Тьфу, пропасть, но что мне было делать?! Когда я увидел…

— Вы ничего не увидели.

Это все, что она сказала. А поскольку Алина твердо держалась намерения завтра же уехать, Стеттону ничего не оставалось, как отчаянно каяться в своих ошибках и молить о прощении.

Он предоставит ей полную свободу; он никогда больше не допустит никакого диктата по отношении к ней; он сколько ей угодно будет ждать ее. Алина заколебалась; он упал на колени и умолял ее не покидать его.

— Вы говорили, что любите меня! — вскричал он.

— Да, это так, Стеттон. И вы это знаете. — Она добавила толику нежности в свой тон.

Он обвил ее руками и вскричал:

— Вы не стали бы сердиться на меня, если бы знали, как я люблю вас! Эти препятствия сводят меня с ума.

Постоянное ожидание невыносимо!

Он был совершенно сражен. Она позволила снова обнять себя, потом мягко высвободилась и сказала, что должна удалиться…

— Что же касается генерала Нирзанна, то выбросите его из головы, — сказала она. — Он — старый идиот, и я немедленно откажусь от него, как только он перестанет быть нам полезен; я никогда не дам вам повода ревновать к нему.

И с этим обещанием, все еще звучавшим в его ушах, и с поцелуем, все еще ощущавшимся на его губах, он отправился обратно в отель.

Никто не станет отрицать — у мистера Ричарда Стеттона было достаточно причин нервничать, и следовательно, не стоит завидовать той удаче, которая посетила его на следующее после описанных в предыдущей главе событий утро.

Удача прибыла с утренней почтой и имела вид чека на пятьсот тысяч франков от его отца из Нью-Йорка.

Кажется, дела пошли на лад, и Стеттон-старший желал своему сыну Ричарду ничего не пропустить. Он писал:

«Примерно через год я буду готов уйти в отставку, и тогда ты сможешь осесть здесь до конца своей жизни.

Хорошо проводи время; ты достаточно взрослый, чтобы самому о себе позаботиться».

— Хорош, — сказал Стеттон-младший, любовно разглядывая чек.

Неприятная сцена накануне вечером не ослабила его нетерпения, но еще усилила безумное влечение к мадемуазель Солини и, что любопытно, укрепила его доверие к ней. Он был теперь далек от того, чтобы ревновать к генералу, он смеялся над ним.