Но на четвертый день он, наконец, совершил решительный прыжок. В час дня он зашел к Науманну в миссию, чтобы попрощаться. Науманн со смехом покачал головой.

— Если бы я верил, что ты действительно собрался уезжать, — заявил он, — я бы стал тебя отговаривать.

Карнавал состоится на следующей неделе, грех пропустить его. Это бесконечно забавно. Ты должен быть здесь.

— Вот увидишь, — возразил Стеттон, — я решил окончательно. Прощай, старина. Может быть, когда-нибудь еще увидимся.

Через три часа он действительно сидел в купе берлинского экспресса, мчащегося по равнине со скоростью шестьдесят миль в час. Он убеждал себя, что видит в последний раз не только Маризи, но и Европу. Места, ранившие его. Он хотел обратно в Америку. В Нью-Йорк! Все, что угодно, лишь бы совсем другое. Через неделю он забудет об Алине Солини. И начнет работать.

Маризи! Он ненавидел его!

На пару дней он задержался в Берлине, чтобы позвонить и попрощаться с друзьями и знакомыми, и на один день — в Париже для таких же процедур. Потом он отправился в Лондон, где провернул некоторые дела в филиале производственной компании его отца, из-за чего задержался на три дня дольше, чем рассчитывал, и заказал себе место на «Лавонии», которая должна была отплыть из Ливерпуля через несколько дней.

Вечером он посетил театр и поужинал в «Савое» с одним своим старым, еще гарвардским товарищем, который приехал в Англию в качестве агента по американским автомобилям.

От манеры разговора приятеля и вереницы воспоминаний Стеттону показалось, что он уже дышит воздухом Штатов. Как это здорово звучит! Как это здорово опять ступить на манхэттенские тротуары!

И хотя на следующее утро это ощущение уже сопровождалось чувством печали и сожаления, к тому времени, когда Стеттон сел в поезд на Ливерпуль, он был готов предаваться самым приятным размышлениям.

Он признался себе, что и не сознавал, насколько ему хотелось домой. Лица отца и матери стояли перед ним.

Он удивился, обнаружив, как сильно соскучился по ним, и с нетерпением ждал поезда, который отвезет его в Ливерпуль.

Он первым спустился из поезда на ливерпульскую платформу, запруженную толпой.

Было три часа пополудни. Хрипло кричали таксисты, мужчины и женщины носились во всех направлениях, дикторы железнодорожной станции и агенты пароходств и компаний заглушали друг друга с истинно британской бесцеремонностью, и все это под вопли мальчишек-газетчиков, выкрикивавших последние новости из вечерних газет.

Стеттон, подозвав такси, приказал отвезти его на пирс и тут же сунул мальчику пенни за газету.

Он передал свой багаж таксисту и сел в машину. И сразу развернул газету.

В верхнем левом углу большими черными буквами было напечатано «Экстра», а ниже такими же черными, но чуть поменьше, было напечатано нечто такое, от чего лицо Стеттона внезапно побелело.

И всю дорогу, пока такси грохотало по грубым булыжникам Ливерпуля в сторону пирса, он сидел как парализованный, уставясь на заголовок. Потом прочитал короткое сообщение под ним:

«Маризи, 19 июля Сегодня в Маризи выстрелом анархиста убит принц Маризи, вместе с принцессой возглавлявший пышное шествие карнавала Перли.

Принцесса едва избежала той же участи и теперь находится в шоке.

Убийца схвачен».

Ниже было напечатано: «О подробностях читайте в следующих номерах».

Такси остановилось; дверца распахнулась; они прибыли на пирс. Голос таксиста привел Стеттона в чувство:

— Приехали, сэр!

Стеттон, такой бледный, будто увидел привидение, сказал:

— Я передумал уезжать. Отвезите меня обратно на вокзал, и неситесь как дьявол.

Еще через тридцать минут он снова был в поезде, на пути в Маризи.

В большинстве случаев власть не может ни существовать, ни развиваться без денег. Политическая власть в том числе. Когда политическая власть терпит неудачу, следует крах.

Таковы приблизительно были мысли Алины, принцессы Маризи, когда она после полудня сидела в одиночестве в своем будуаре во дворце.

Прошла неделя со дня убийства принца и три дня после его похорон. Принцесса заперлась во дворце, отказываясь видеть кого бы то ни было, кроме одного-двух самых близких друзей.

За время жизни с принцем Маризи она мало что узнала и о государственных, и о его личных делах; она только-только начинала пробовать свое влияние в мелочах, вот и все. Но со смертью принца перед ней встала необходимость управлять Маризи; весь следующий день она просидела на троне, принимая Совет.

С тех пор она многое узнала и многому научилась, в частности, из уст де Майда услышала, что государственная казна исчерпана почти до дна, а личная казна принца и вовсе пуста, но, что еще хуже, есть долги.