Бонифаций остановился, будто споткнулся.

– А при чем здесь мыши?
– подозрительно спросил он.

– А при чем здесь полковник?
– спросил я.
– Ближе к делу, Игорь Зиновьевич.

– Но вы же могли просто попросить у меня камеру, на время. Без всяких угроз…

– И вы бы дали, да?

Бонифаций немного подумал и все-таки признал правоту наших сомнений.

– К тому же, - приступил я ко второй цели, - это еще не все.

– Ага, - Бонифаций заметно успокоился, понял, что попал в жесткие руки и придется уступить.
– Сейчас вы еще объявите, что заложили в раздевалке или в буфете взрывное устройство, не так ли?

– Не так. Не так все просто. Мы дадим вам небольшой сценарий, и вы запишете на магнитофон его исполнение. Силами вашей актерской труппы.

– Ничего не понимаю, - признался загнанный в угол бедняга Бонифаций.
– Но, надеюсь, это никак не связано с какими-то противоправными действиями?

– Скорее наоборот, - успокоил его я.

– Ах вот как?
– кажется, он начал о чем-то немного догадываться, но предпочел не разбираться в этих догадках до конца. Чтобы не стать соучастником.
– Что ж, я к вашим услугам.

Он объяснил нам, как пользоваться камерой, дал чистую кассету и с облегчением выпроводил из учительской. Даже забыв вытащить из камеры кассету со спектаклем «Дурацкое счастье».

За дверью мы перевели дыхание, ухмыльнулись друг другу, но тут опять возник неутомимый Бонифаций и сказал Алешке словами известных героев:

– А вас, Алексей, я попрошу остаться. У меня есть для вас маленькое, но ответственное поручение.

Я не стал дожидаться, когда и для меня найдется поручение, и побыстрее спустился вниз. Когда пришел Алешка и отдал мне камеру, я спросил:

– Что за поручение?

– Так… Ерунда… - и подозрительно быстро перешел на другую тему: - Чучундру сейчас застал. На стене выписывала: «Алешка - казёл».

Ну, это мы еще посмотрим, кто «казёл». Не ее ли папенька?

Дома мы надежно спрятали камеру и кассету и пошли на кухню хвалиться своими успехами в драматическом искусстве.

– Придем, посмотрим, - пообещал папа, не отрываясь от тарелки и газеты.

– А как твои угонщики?
– поинтересовался Алешка.

– Как головная боль, - ответил папа, поморщившись.

– Никак не проходит?
– посочувствовал Алешка. И покачал головой: - И ничего не помогает, да?

А мама вдруг сказала:

– Если мне не помогает одно лекарство, то я пробую другое.

– О!
– вдруг оторвался папа от газеты.
– Это мысль! Это хороший совет.

Зря мы тогда не обратили внимания на эти слова. И не задумались над ними.

Но нам было некогда. Не успела мама сказать свои любимые слова: «Ну вот, я вас накормила, а посуда…» - как мы уже были за дверью и звонили в квартиру дяди Федора.

– Здрасьте, дядь Федь. Не хотите завтра покататься на нашей машине?

– Завтра?
– задумался он так, будто у него заседание в Госдуме.
– Завтра, пожалуй, с удовольствием. А сколько с меня возьмете?

Такого вопроса мы не ожидали, не совсем еще вписались в рыночные отношения. Но Лешка не растерялся:

– Нисколько! Но зато нас тоже покатаете, весь день.

– Заметано, - согласился дядя Федор.
– Когда машину подавать?

– В десять ноль-ноль. Ко второму подъезду. Без шума и пыли.

Когда мы вернулись домой, мама спросила меня:

– У тебя уши не болят?

– Нет, - удивился я, не почувствовав вовремя подвоха.

Тогда мама нежно взяла меня за ухо и отвела к мойке, где была аккуратно сложена грязная посуда. За весь длинный день.

Алешка сочувственно повертелся рядом, а потом напихал в ранец баночки с гуашью и кисти и сказал:

– Я - к Ленке! На полчасика.

Это уж слишком.

– Зачем?
– спросил я, намыливая тарелки.

Алешка почему-то очень внимательно, будто изучая, посмотрел на меня, помолчал с какой-то глубокой задумчивостью и ответил тоже вопросом:

– У меня могут быть личные дела?

А мои личные дела, значит, гора посуды?

Тайна следствия

Мама, очень кстати, напекла утром оладьев. И те, что остались от завтрака, мы покидали в пакет и наполнили горячим чаем термос. День предстоял длинный и хлопотный. Я бы сказал - и опасный, но думать об этом не хотелось.

Мы сложили в сумку камеру и дорожные припасы и пошли во двор.

Дядя Федор не подвел: у второго подъезда стояла наша машина, чисто вымытая, и урчала двигателем.