Шрифт:
– Это меня в школе научили,- похвастал он под конец.
– Ений!
– восторженно завыл Пашка, истово крестясь и поглядывая на портрет Ильича.- Тебя бы, голожопого, к старику Ульянычу.
– Ладно,- говорю,-- мужички, вы тут развлекайтесь, а мне на Пасху пора.
– На хуй?
– оживился Пашка.
– Нехристи!
ПАСХА ЛЫСОГО
Лысый открыл мне, сверкая раскрашенной плешью.
– Христос того...
– Что?!
– испугался я.
– Того... воскрес.
– А... блядь, воинственный воскрес,- выдохнул я.
Я собрался было троекратно расцеловать Лысого, но тот отпихнул меня и, указав в сторону комнаты, заявил:
– Не, не меня, его.
– Кого, блядь?
– Блядь, Иисуса! Ты чо, забыл? Он воскрес.
– В натуре?
– Блин, падло буду!
Я шагнул из прихожей в комнaту и увидел - точно - Иисусa, такого себе полного, грязного, в серой штопанной хламиде и верхом на котовской лошади.
– Халло, Гош,- сказала мне лошадь.
Мы так и попадали со смеху, а Иисус даже стукнулся головой о тумбочку. А не хуй было забираться так высоко. Мученник ебучий. Иисус, немного смущаясь, поднялся и снова взгромоздился на лошадь.
– До чего,- повернулся он к Котовскому,- у вас,- говорит,- Петр Петрович, умная лошадь.
– А то!
– говорит Котовский.- Я с ней ни за какие деньги не расстанусь.
– Поверите ли,- продолжает Иисус,- вам за нее ясчык водки предлагали. Хуй вы согласились.
– Анацефал,- сказала лошадь.
Мы так и попадали. Тумбочка сломалась. Как его, пидораса, крест выдержал...
– Наэздничик,- пошутила лошадь.
Мы так и попадали, а Иисус забился на полу в конвульсиях.
– Хорош, мужики,- простонал он.- Давайте лучше водку пить.
– Щас,- сказала лошадь.
Я упал рядом с мерзавцем Айвенго, издыхающим от хохота.
– Значит, платиновое, гришь,- выдавил сквозь спазмы он.
– Гош,- поправил я.
Тут лошадь так и упала со смеху - на Иисуса, ясен арафат, и так ржала, так ржала!
– Тут ему и пиздец,- проговорил Лысый.- Ебать конем мой лысый череп.
Тут он осекся и подозрительно уставился на лошадь. Могучая рука Котовского поставила меня на ноги.
– Ну, - говорит,- молодец. До сей поры никто моeго коня в хохоте не валял.
– А я свалял,- говорю.
Лошадь, вставшая было на ноги, хрюкнула и снова повалилась, а Иисус не успел выползти.
– Вот, называется - воскрес,- прохрипел он.- Не хуй и стараться было.
– Айвенго, скот, да помоги ж ему!
– возмутился я.
– Дашь кольцо поносить - помогу.
Подлец он был, вот что.
В этот вечер лошадь так и не поднялась. А Иисуса мы все же вытащили - с Лысым напару. Ну и разозлился же он! Весь вечер хлестал водку и ухаживал за Анфисой - то ручку просил поцеловать, то помолиться за него. Дурак он был, одним словом.
Меня Анфиса игнорировала, Оксана тоже. Один Айвенго все выклянчивал показать ему кольцо. Да я не дал. Просидел с компанией часов до восьми, поел анашовых яиц и отправился к телескопу. А напоследок бросил им:
– Бля, свиньи. Развели того... бардак туда-сюда. Чтоб до завтра все блестело как это... как у Котовского яйца.
У лошади от смеха подогнулись передние ноги, Иисус, дура, об пол еблом. А Котовский полез в галифе - и сияние собственных яиц ослепило его кротиные глазки. Конспиратор, блядь.
МАРФА ПОДСАДНИЦА
В окулярe телескопа маячили трое: Жора, пердун Ябунов и неизвестная мне женщина поразительной красоты (наверное, лесбиянка ). Они роскошно проводили время: ели черную анашовую икру и пили анашовое же шампанское. Жора рассыпался мелким бесом, а Ябунов - подозреваю - по обыкновению пердел аки. Красивая женщина была строга и надменна. Если она не принадлежала к верхушке Мафии, то можете меня выeбать, как Серегу.
– Чо там? Дай позекать,- канючил Серега.
– Уйди,- говорю,- толстожопое. Окуляр задрочишь. Там такие люди...
– Какие?
– Нарядные.
– Дай посмотреть...
– Тварь! Уйди.
А про себя решил с этой женщиной познакомиться.Не то, чтоб она меня, как женщина, взволновала, не, я по-прежнему оставался верен Оксане ( хотя я и на нее клал ) - просто хотелось порадовать дядю Володю новым материалом.
Я снова прильнул к окуляру, чтоб лучше слышать.
– Позвольте вас проводить, Марфа,- сказал Ябунов.
– Ябунов, опять ты перднул,- строго заметила женщина.- С таким вонючкой не пойду.