Шрифт:
– Вот видишь,- говорит Анфиса.- У всех так.
– Были, апчхи, преценденты?
– Были, апчхи.
– А ты-то чего?
– рассердился я.- Подъябываешь?
ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ РУДАКОВ И ДУРАКОВ ЗНАКОМЯТСЯ.
Рудаков: Рудаков.
Дураков: Дураков.
Рудаков: Подъябываешь?
Дураков: Знакомлюсь.
Рудаков: Ладно. Давай еще раз.
Дураков: Давай.
Рудаков: Рудаков.
Дураков: Дураков.
Рудаков: А-а! Подъябываешь!
Дураков: Да нет же.
Рудаков: Ладно. Давай в последний раз.
Дураков: Давай.
Рудаков: Рудаков.
Дураков: Дураков.
Рудаков: А-а-а! Тьфу, тьфу на тебя!
Расходятся и расстаются навек.
(КОНЕЦ ЛИРИЧЕСКОГО ОТСТУПЛЕНИЯ )
Конечно, с таким чихом заниматься любовью было сложно, но я героически закончил начатое. Некстати вспомнил про почему-то дедушку Мороза. Повеяло холодом, пахнуло бензином.
ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ Посреди снегов лапланских жил в избушке незаметной (по-лапланскому - в могиле)
дед Мороз - румяный череп. Пробавлялся червяками, пауком порой не брезгал, а поймает муравьишку - что же, съест и муравьишку. Спал старик в гробу хрусталь-ном, укрывался дохлой псиной, а когда зима настала, сделался бодреe духом, встал из гроба, потянулся и, намазав лыжи маслом, съел свой завтрак немудреный, ковырнулся в зубе щепкой (лыжи - и на том спасибо (грязножопыe чухонцы уважали дед Мороза)). Вот старик докушал лыжи, отрыгнулся, тихо перднул и отправился в дорогу, прихватив с собой подарки: барсуков ежей и зайцев (то-то радость будет детям, дети любят развлекаться с этой плюшевой скотиной: барсуком, ежом и зайцем. Дети ебнутся от счастья). Дед Мороз запрыгнул в сани и хлестнул кнутом оленя. Тот поморщился немного и, назвав "скотиной" деда, тотчас бросился вприпрыжку, так как дедушка, взбешенный обзывательством "скотина", вновь огрел хлыстом оленя между задними ногами. По дороге у оленя от хлыста распухли яйца, повернулся он к Морозу, постучал по лбу копытом и опять прибавил скорость, бормоча: "какая сволочь!" (потому что было больно). Дед ж открыто развлекался, кушал водку, кушал сало, пел скабрезные мотивы, по домам ходил публичным к омерзительным чухонкам, барсукам ежам и зайцам (дети ебнутся от счастья!)
Оленя с собой не брал...
На Карельском перешейке пограничник Карацупа, постигая тайны хуя, предавался зоофильству при участии Джульбарса (был Джульбарс его партнером). Он Джуль-барса жарил в жопу раскаленными щипцами. Пес же, скорчивши "омегу" (потому, что был собакой ), не желал повиноваться, и напрасно архитектор вырывался на свободу - пограничник, сдвинув брови, ласково журил любимца: "Так-то ты мне служишь, Густав! Потерпи, Джульбарс[3], немного, после пасхи станет легче. Пасха[4] - так Христос воскресни, а не то... Терпи, собако." Тут из маминой из спальни выезжает на олене дед Мороз - румяный череп с барсуком, ежом и зайцем (дети ебнутся от счастья! ) Карацупа стрельнул в воздух и от страха обосрался, заметался на Джульбарсе и воскликнул: "Не стреляйте!" Дед Мороз прибавил газу к аромату Карацупы, раздавил того оленем, барсуком, ежом и зайцем (дети ебнутся от счастья), а потом остановился, топором добил Джульбарса и, предавшись некрофильству, зоофильству и разврату, барсуку, ежу и зайцу, дети, ебнутся, от, счастья, путь продолжил вглубь России, где его заждались дети, eбанутые от счастья барсуком, ежом и зайцем. Он пронесся по России, позади оставив трупы инвалидов и безумцев, лейтенанта Иванова, сыновей его и дочек (тоже, кстати, Ивановых ) и его жены Глафиры (тоже, кстати, Ивановой), и его отца родного ( тоже, кстати Иванова ), и его родного брата (жившего под псавдонимом), и его седого друга капитана Чачахвадзе, и начальника по службе подполковника Хуево (тоже, кстати, Иванова).
Потому что не любил военных...
Дед Мороз, махая саблей, продолжал движенье к югу (между прочим, эту саблю деда спиздил у Джульбарса и не то, чтоб даже спиздил - поменялся на топорик с убиенным Карацупой, барсуком, ежом и зайцем ). По пути, махая саблей отрубил ухо Ван Гогу, отрубил Ван Гогy ухо, ухо Ван Гогу отрубил, а Чапаеву - залупу, а Толстому вышеб разум. Лев решил писать раманы и писал их очень долго, подстрекаемый женою, барсуком, ежом и зайцем. Дети, жившие в округе, тут же ебнулись от счастья, а Мороз помчался дальше, сея ужас и погибель. А потом ворвался в Город, словно гад из преисподни, растерявши по дороге барсуков, ежей и зайцев ( дети ебнулись от горя ).
А могли бы и не ебнуться.
(КОНЕЦ ЛИРИЧЕСКОГО ОТСТУПЛЕНИЯ )
Сверкая надраенными зубами, я вышeл на кухню. На кухне кот Тихон раскладывал по тарелкам вареную картошку.
– А ты тут при чем?
– напустился я на него.
– Я при картошке,- невозмутимо отозвался Тихон.
– А картошка при чем?
– А картошка при мне.
Со злости я начал жрать картошку. Повар из Тихона был, как из хуя свисток.
На кухню выпорхнула Оксана со своим сраным чайником.
– Чайку захотела?- ядовито осведомился я.
– Иди ты на хуй,- обиделась она.
Я ушел к Парашину - Ефим нальет, заодно узнаю, как его здоровье.
Ефим умирал.
– Ох... худ мне, Гош,- прошепелявил он.
Я так и покатился со смеху.
– Ты чего, Гош, пьяный?- продолжал смешить меня Фима.
– Ой,-говорю,- Фим, не воняй!
– Побойся Бога, Гош, какая вонь между друзьями?
– Да,- говорю,- здорово тебя Тургенев отделал.
– Ребро сломал,- похвастался Фима.- Душа.
– Так, говоришь, выпить у тебя нет?
– Как это нет?
– Фима подскочил над кроватью и залевитировал не хуже Прабху.
– Левитируeшь?
– намекнул я.
– Не,- смутился Парашин.- Дрочу я редко.
– Но все же дрочишь,- настаивал я.
– Тебе коньяк или чачу?
– слукавил Фима.
– Коньяк,- твердо ответил я.
– А чачу?
– Чачу - Рогову,-- сказал я.- Тазик - там.
Выходя от Парашина, я стравился с Евлампией Вшивиной-Паршивин. Евлампия обнюхала меня и говорит:
– У тебя от головы коньяком пахнет.