Мою Наташку ранили.

Поначалу я смущался, не зная, куда деться, как подойти к высокой кровати с регулирующими наклон тела рычагами, со стояком, на котором висела опрокинутая бутылка с мерными делениями, по капельке вводящая раствор в вену. В конце концов устроился на жестком стуле в ногах Наташи так, чтобы видеть ее лицо, и когда она просыпалась, возникала из небытия, то сразу же улыбалась мне. Я боялся ее тревожить, неуклюже протирал ей пересохший рот смоченной в воде ваткой, каждый раз спрашивал о самочувствии, пока не понял, что ей трудно отвечать и что лучше всего просто быть на подхвате, когда это потребуется.

К Наташиной соседке Веронике никто не приходил. Черноокая, стеснительная украинка из Одессы. Муж ее не сумел приехать, как она объяснила, не отпустили по работе.

Я напряженно старался помочь им, но они ни о чем не просили за исключением пустяков: поправить подушку, подать салфетку - день тянулся бесконечно медленно, мне было жарко в теплом свитере, надетом под пиджак, и к вечеру я устал так, словно на мне воду возили. Пусть даже в виде мокрой ватки для смачивания.

На следующее утро медсестра показала мне, как, положив руки на грудь, помочь Наташе откашляться, очиститься от сукровицы заживающей раны. И каждые два часа я ощущал ладонями, как замирает и бьется Наташкино сердце, я держал его, как драгоценный сосуд, как птицу, которая доверчиво устраивается в моих руках, как в гнезде.

Вероника, густо покраснев, наотрез отказалась от моих услуг, медсестра же попалась то ли неопытная, то ли ленивая, и к вечеру у Вероники полезла в гору температура, ее увезли следующим утром на бронхоскопию это когда трубку вставляют в горло и откачивают скопившееся, а я смотрел на Наташку и радовался, что, наконец-то, я ей действительно помог, помог своими собственными руками.

С этого дня девчата пошли на поправку.

Гардеробщицы уже знали меня в лицо, я сам заходил за стойку, вешал плащ, накидывал на плечи белый халат и поднимался на третий этаж.

Тлеющий, мерцающий огонек жизни разрастался в жаркое, сухое пламя. Заблестели глаза, заиграл слабый румянец, появился интерес к косметике, проснулся аппетит. Здоровье - полнокровная основа жизни, без него тусклы желания, забыто творчество, безрадостно существование. Выздоровление как восход солнышка, как рассвет ясного дня - с каждой минутой все больше света и тепла.

– Ой, рятуйте, люди добрые, наш чоловик прийшов, - певучеприветствовала меня Вероника.

– Валера, а ты оказывается чоловик, что на украинском означает муж, улыбнулась Наташа.
– По-моему, очень правильно. Мой муж - человек.

– Что, малыши, соскучились за ночь?.. Что новенького?.. Как температурка?.. Ну-ка, ну-ка... Кто это кашу у нас не доел?.. Не слышу...

– Надоела каша. Каждый день одна каша, - сморщила нос Наташка.
– Воблы хочу. Я же просила тебя воблочки, хоть кусочек, маленький такой, просила, скажешь нет?

– Ты же знаешь, что соленого вам никак нельзя. За-пре-ще-но. Но! Ваш чоловик слов на ветер не бросает. Сказано - сделано, обещал - принес.

– Ура!
– восторженно, в два голоса, тихо прокричали Наташа и Вероника.

– Но!
– я назидательно поднял вверх палец.
– Сначала детки скушают кашку.

– Дай воблочки, жадина-говядина, турецкий барабан, соленый огурец, на полу валяется, а никто не ест, - плаксиво заныла Наташа.
– А еще человеком называется.

– Вот эту ложечку за Наташеньку, за ее здоровье. Умница девочка, хорошо кушает, мужа слушает. А эту - за маму. Она тебе приветы передавала, завтра опять придет. Завтра к тебе целая делегация явится, жди. Вот, молодец, и эту съела. А эту за Веронику, видишь, как она тоже старается, ест кашку-малашку... Ну, и последнюю за мужичка твоего... Вот и все. А разговоров-то было. Держи-ка кусочек воблы, я ее еще дома почистил.

– А мне нихто не дасты, нихто не подасты, - горестно подняла глаза к потолку Вероника.
– Не приехал мой Грицай... Вот я бачу, як же вы любите дружка дружку. Як лыбеди.

– Валера, а ты, правда, похож на лебедя в этом белом халате, - тихо сказала Наташа и счастливо улыбнулась.

– А я, Наташа, люстру нам купил. Вчера забежал в магазин "Свет", что рядом с вокзалом. Так, на всякий случай. И вот, посмотри...

Я достал из сумки завернутый в несколько слоев газетной бумаги плафончик от люстры, распаковал его и высоко поднял на вытянутой руке. Молочно-белый, колокольчиком, с желтой каемочкой. Как цветок ландыша.

– Какая удивительная прелесть!
– засветилась улыбкой Наташа.
– Ой, Валера...

– И почем же это ваше стекло?

В дверях стоял невысокий, худощавый, с живыми черными глазами и ниточкой усов на верхней губе мужчина в небрежно наброшенном на плечи белом халате.

– Ого, явився, - грозно сверкнула глазищами Вероника.
– Грицай, чтоб тебя разорвало...

– Гриша, - представился Грицай Наташе.
– Целую ручки.

– Григорий, - протянул он мне руку.

– Здравствуй, моя ласточка.