— Фамилия вашей семьи ведь не Дигвид? — спросил я, потому что матушка, казалось, была слишком поражена увиденным.

— Даже и не слышала о таких, — отозвалась женщина. — Наша фамилия Сакбатт.

Боковым зрением я уловил, что матушка резко повернулась ко мне, но я не шевельнулся, не желая видеть ее разочарование.

— Значит, в этом доме их нет?

Вот уж не знаю. — Женщина с интересом нас разглядывала. — Входите, присядьте. По виду вы совсем вымотались. Мег, убери вещи со скамейки.

Когда она отвернулась, матушка брезгливо сморщила нос, но я кивнул, показывая, что мы должны принять приглашение. Мы сели: я на очень ненадежный стул, а матушка на единственный приличный предмет мебели — потрепанную чиненную скамью.

— Дайте подумать. — Миссис Сакбатт начала загибать пальцы. — Здесь, внизу, Снизумы, Глатты и Мактонги. Но насчет всего остального дома не ведаю. Есть…

— Вы хотите сказать, что каждая семья занимает одну комнату? — прервала ее матушка.

— Да, — с явной гордостью кивнула миссис Сакбатт. — Здесь у нас никто не ютится по углам, хотя, как было сказано, за весь дом не ручаюсь.

Обернувшись ко мне, матушка сделала большие глаза.

Не замечая этого, миссис Сакбатт продолжала:

— Во втором этаже в передней комнате Клинкенбирды, в задних — Митьярды, у них целых две комнаты, зато они, конечно, и платят больше нас.

— Вы хотите сказать, что платите за это? — выдохнула матушка.

— А как же, — удивилась миссис Сакбатт. — Ничего-то вы не знаете. Вы что, ирландцы?

— Нет, мы только что из деревни, — объяснил я.

— Четыре шиллинга в неделю. А то как же, всюду приходится выкладывать денежки, таких мест, где не платят, раз-два и обчелся: Холи-Лэнд, Чертова Лужайка, Рукери у Митра-Корт на Хаттон-Гардинг и другие, но я бы туда ни ногой, разве уж совсем некуда будет податься.

Мужчина пробормотал что-то во сне и повернулся на другой бок.

Миссис Сакбатт продолжала:

— А тут так: каждую божью неделю мистер Эшбернер, помощник хозяина, обходит дом, и если не заплатишь, выметайся на улицу.

Я заметил, что матушка вздрогнула. Узнала фамилию? Нелепая мысль. Каким образом?

— Он собирает квартирную плату и здесь, и на Белл-лейн, — говорила миссис Сакбатт.

— Белл-лейн! — воскликнула матушка, — Это где-то по-близости?

— Соседняя улица, — отвечала добродушная женщина.

Матушка побледнела. Неужели ей было знакомо это место?

— Вам нехорошо? — всполошилась миссис Сакбатт. — Вид у вас неважный. Хотите воды? Или чуток джина?

К моей досаде, матушка согласилась.

— Нам пора, мама, — вмешался я. — Спасибо за помощь, миссис Сакбатт. Мы поспрашиваем по дому.

— Почему бы вашей матушке не подождать здесь, пока вы ходите? — спросила миссис Сакбатт. — Она вроде совсем с ног валится.

— Да, Джонни, я очень устала.

Я согласился, миссис Сакбатт поставила на буфет два стакана и вытащила один из ящиков. Раздался плач: к нашему изумлению, там обнаружился младенец; он лежал в старой коробке для яиц, на соломенной подстилке, и посасывал мешочек со сливами.

— Как, — воскликнула матушка, — ребенку это не на пользу!

Миссис Сакбатт улыбнулась во весь рот.

— Бог с вами, это ведь кроха, младенчик. Ничего ей не будет.

Матушка вынула младенца из ящика и принялась укачивать на коленях, миссис Сакбатт наполнила из глиняного кувшина два стаканчика, а я вышел и вскарабкался по обшарпанной лестнице, чтобы стучаться во все двери подряд. Поиски мои ни к чему не привели, фамилию Дигвид никто не слышал; обходя комнаты, я понял, что жильцы тут то и дело меняются и воспоминания некому хранить. Я задумался о том, откуда приходят эти люди и куда уходят — ведь плачевней их положения, как я решил, ничего не бывает; трудно было себе представить, как можно опуститься еще ниже.

С каждым этажом признаки бедности множились: на верхних этажах обитали по две семьи в одной комнате. (Комнаты были большие, потому что дома на площади строились в давние времена как приличное жилье для торговцев.) На втором этаже мне в ноздри хлынула вонь от клея, который жившее там семейство использовало при изготовлении коробок для сигар. Окно было подперто, чтобы не закрывалось, битым цветочным горшком, и, добавляясь к этой вони, внутрь проникал дым из труб. В следующей комнате не было никого, за исключением мальчика с младенцем на руках, похожим на тюк лохмотьев. На шатком столике из еловой древесины мокли в ведре тряпки, из камина сыпалась гарь, на полу стояла треснувшая чайная чашка.

Как правило, мебели в комнатах было раз-два и обчелся: единственный остов кровати с мешком соломы и жидким грязным покрывалом; разбитое оконное стекло заменяли во многих случаях куски ткани, промасленные, чтобы пропускали свет. Несмотря на все это, жильцы нередко старались украсить свое обиталище; повсюду встречались цветочные горшки с растениями, а то и с мертвыми, давно засохшими стеблями.

Обойдя все двери, я решил попытать счастья в других домах на площади, так как мог и ошибиться номером, а кроме того, даже если Дигвиды уехали, кто-нибудь поблизости мог знать нынешний их адрес. В первой комнате, на нижнем этаже соседнего дома, жил подметальщик улиц; переднее помещение там отличалось чистотой, но заднее, которое я увидел через плечо его жены, было целиком занято кучей золы, и лишь в самом конце стояла пустая клетка для птиц. Не дождавшись ответа на стук, я сам открыл соседнюю дверь и обнаружил старуху с ощипанным цыпленком в руках, явно стухшим; она закричала на меня, и я поспешил захлопнуть дверь. В следующей комнате было пусто и голо, если не считать кучи тряпья и ломаного столика, а также девочки лет пяти и совсем маленького ребенка — оба сидели на полу.